Кольцо с шипами Карина Рейн (СИ)

От него итак хоть на стену лезь, какая-то ненормальная мания тотального контроля…
— Ну всё, здесь я закончил, — вмешивается в мысли голос Германа Феликсовича, который для меня звучит как гонг к окончанию пыток. — Сейчас мы аккуратно вытряхнем тебя из платья, и можешь быть до завтра свободна.
— А когда всё это закончится? — спрашиваю, со стоном удовольствия скидывая с ног опостылевшие каблуки. — Я в самом деле нужна на каждой примерке?
— Ну, если вместо тебя за Демида выйдет замуж кто-нибудь другой, ты можешь привести её, а сама отдыхать, — саркастично усмехается, и я снова закатываю глаза. — Это ведь тебе нужно в первую очередь, дорогуша, так что ты будешь здесь всякий раз, как я скажу, понятно?
— Так точно, — по-военному отвечаю и послушно поднимаю руки вверх.
Портной осторожно снимает с меня платье, чтобы не задеть меня булавками, и накидывает его на портновский манекен, чтобы оно не помялось и не потеряло форму. Манекен оказывается меньше меня, так что его приходится подгонять под мой рост, чтобы подол не лежал на полу. Я остаюсь в одном белье, но меня это ни капли не смущает, хотя поначалу я всё же чувствовала себя некомфортно — до тех пор, пока Герман Феликсович не убедил меня в том, что к портным нужно относиться, как к врачам — словно к бесполому существу.
Пока портной прячет моё платье за ширмой — на случай неожиданного визита Демида — я накидываю на себя шёлковый тёмно-синий халат, отделанный кружевами: с недавних пор шёлка и кружев в моей жизни стало как-то многовато, но возражать я даже не думала. Поворачиваю ключ в замке, открываю дверь и тут же попадаю прямо в руки Пригожина, который обманом заставил меня поверить в свой уход. Его сильные пальцы мёртвой хваткой застывают на моих предплечьях, стягивая ткань, отчего халат на груди немного расползается в стороны, открывая на его обозрение края белого белья. Под прожигающим рентгеновским взглядом Демида мне становится трудно дышать, так что я вырываюсь и запахиваю халат потуже.
— Тебе надо хорошо питаться, чтобы фигура не была такой костлявой, — его низкий голос проникает под кожу, заставляя дрожать и крепко держать края халата.
Проглатываю шпильку по поводу того, что он мог бы найти себе кого-то другого, но ответить мне в любом случае не даёт Герман Феликсович.
— С этим пока придётся повременить, — качает головой. — Платье подогнано под её нынешнюю фигуру, и любое изменение отправит насмарку весь мой труд. Я потратил на него три недели; до вашей свадьбы остаётся неделя — я при всём желании не успею его перешить.
Демид кивает.
— Никто не собирается откармливать её, как поросёнка на убой, Герман Феликсович, — хмыкает. — После свадьбы ею основательно займутся диетологи — подберут правильный режим питания и так далее.
— Снова будешь подгонять меня под рамки своих идеалов? — недовольно хмурюсь и складываю на груди руки. — Тебе проще найти готовое изделие, а не тратить ресурсы на ту, которая всё равно не оценит твоих трудов.
— Я никого ни под что не подгоняю, — снова злится Демид. — Это нужно для твоего же блага, потому что твоя худоба ненормальна. И если ты наконец закончила препираться, то одевайся: в доме уже отреставрирован первый этаж, хочу показать тебе результат. Собирайся, я подожду внизу.
Пригожин уходит, не дав мне возможности ответить, но меня это не сильно расстраивает: порой удивляюсь, как легко мне удаётся ломать отношения с людьми — пусть даже не вызывающими симпатии.
Очередной тяжёлый вздох, и я всё же решаю прислушаться к голосу разума: поскандалить и сделать что-то наперекор я всегда успею, а пока что лучше побыть паинькой. Меняю дорогое белое бельё — выбранное Демидом специально для первой брачной ночи — на такое же попроще: все мои старые вещи Пригожин попросту выбросил, аргументировав это тем, что так у меня будет больше мотивации обновить гардероб. Ну не знаю, пока что у меня только прибавилось мотивации придушить этого самоуверенного высокомерного павлина, который возомнил себя царём…
Выбираю самые простые вещи, которые буквально с боем выбила себе в магазине — светлые, почти белые, джинсы, белый топ на тонких бретельках и белоснежную рубашку. Правда, джинсы были тёртые, дизайнерские, и рубашка модная, с россыпью настоящего жемчуга, но это всё же не вычурное вечернее платье, в котором даже с моей костлявой фигурой было трудно дышать. Я пыталась убедить жениха в том, что мне не нужно столько баснословно дорогущей одежды, которую завтра придётся выбросить, если я вдруг немного поправлюсь и не смогу в неё влезть. Его ответ меня не сильно удивил — небрежная отмашка и снисходительная улыбка: кажется, это его любимая реакция на всё, что происходит вокруг — особенно, если дело касается меня. Ну и плюс у богатых свои причуды.
 
Сжечь на свечке миллион пятёрками? Пфф, да не проблема!
Господи, угораздило же меня вляпаться…
Вытаскиваю из-под кровати обувную коробку и выуживаю оттуда свои балетки — они хоть и старенькие, но выглядят ещё вполне себе ничего; к тому же, они гораздо удобнее этих дурацких лодочек, на которых я скорее убьюсь, чем буду плавной походкой радовать хоть чей-нибудь глаз. Вешаю на руку сумку, которая больше была похожа на баул, но «так сейчас модно»; она очень походила на сумочку Гермионы, в которую влезала даже палатка, но у неё она хотя бы выглядела компактно, а в эту при желании можно было бы втиснуть весь мой гардероб, если бы я вдруг решилась на побег. Напоследок бросаю беглый взгляд в зеркало: сегодня приходила стилист, которая сделала пробный макияж, чтобы знать, что мне подойдёт, и уложила волосы, так что я выглядела чуть приятнее, чем обычно.
Демид обнаруживается в холле; в идеально сидящем на его фигуре деловом костюме без единой складочки, с непроницаемым выражением лица он выглядел весьма мужественно и даже устрашающе. Пару дней назад я подслушала его разговор с помощником о том, что «нужно обходить конкурентов», и никак не могла взять в толк, каким надо быть идиотом, чтобы даже помыслить о конкуренции с ним. У меня от одного его вида иногда поджилки тряслись и слова застревали в горле, а уж чтоб переходить ему дорогу… Да ни в жизнь.
Не обращая внимания на снующих туда-сюда работников отеля — включая её женскую составляющую, которая из кожи вон лезла, чтобы привлечь его внимание — Пригожин листал какой-то журнал; причём не просто перелистывал страницы от нечего делать, а читал внимательно — иногда хмурясь и стискивая зубы. Прищуриваюсь, чтобы лучше видеть, и фыркаю, когда разглядываю название делового журнала: даже на отдыхе Демид думает о работе. Вот он бросает нетерпеливый взгляд на наручные часы и замечает меня; его глаза-сканеры проходятся по мне с головы до ног, отмечают не вписывающиеся в образ невесты миллионера «ветхие балетки», но вместо того, чтобы разозлиться, усмехается — должно быть, чего-то такого и ждал с моей стороны.
Кажется, я становлюсь предсказуемой.
Демид откладывает журнал в сторону, поднимается на ноги, застёгивая при этом пиджак на своей мощной фигуре, и я закатываю глаза, потому что все присутствующие девушки по виду готовы грохнуться в обморок. Пригожин приподнимает одну бровь и предлагает мне руку; мимопроходящие работницы от удивления чуть ли не спотыкаются, но я их не виню: со стороны мы с Демидом, должно быть, действительно смотримся нелепо. Но кто я такая, чтобы противиться?
Дорога до моего — то есть, нашего — дома занимает чуть больше пятнадцати минут на машине в обход пробок; но уже на подъезде к нему я понимаю, что Демид явно приуменьшил, когда назвал проводимые здесь работы «косметическим ремонтом».
Наш старенький скособоченный забор заменил высокий каменный с коваными воротами — такой красоты я в жизни не видела. Прикрываю рот руками, чтобы спрятать свой шок, но его не спрячешь даже за новым забором, который теперь окружал наш двор. Демид жмёт на кнопочку на брелоке; створки ворот расползаются, пропуская нас внутрь, и я изумлённо выдыхаю: вместо вытоптанных тропинок — красивая серая брусчатка с маленьким фонтаном посреди дворика; под окнами благоухали розовые кусты с бутонами персикового цвета — будто росли здесь не неделю, а по меньшей мере всё лето; фасад дома теперь был утеплён и облицован серым искусственным камнем. Сначала мне показалось, что вставили пластиковые окна, но нет: рамы были по-прежнему деревянными, чтобы не нарушать общей атмосферы, просто заменены на новые и выкрашены в белоснежный цвет. А вот дверь действительно стояла современная — тяжёлая дубовая и достаточно надёжная, только тёмная.