Молчание мужчин. Последнее танго в Париже четверть века спустя

Жан, сознавая эту путаницу, захотел от нее избавиться, но поднял планку слишком высоко. В своем стремлении к совершенству он приговорил себя к молчанию.
Я зажигаю сигарету, у меня кружится голова. Для этого хватает и одной, если долго не курить. Я ничего не знаю о человеке, с которым сплю. «Ты мне никогда не звонишь!» Я не думаю, что он побуждал меня раскрыть его тайну — просто хотел, чтобы следующее свидание назначила я сама.
  
После целого дня, занятого лекциями, выслушиванием учеников, поездками на автобусе, проверками домашних заданий, я все еще не могла выбросить из головы эту случайно высказанную им идею, которая неотвязно преследовала меня: а что если я ему позвоню? Только влюбленные могут бесконечно терзаться подобными вопросами.
Звонить или не звонить? Вот в чем вопрос! Я взвешивала все «за» и «против», оценивала, колебалась между «да» и «нет» перед тем, как совершить непоправимое — словно моя судьба, мое доверие к себе и способность завоевать этого мужчину зависели только от того, какое решение я приму.
Я вытянулась на кровати с чашкой чая. Была половина седьмого вечера. Домашние задания ждали моей проверки, и будущие отметки зависели только от исхода моего предприятия. Жизнь несправедлива. Разумеется.
Я боюсь. Почему жажда жизни, прочно угнездившаяся в теле, толкает меня на такие крайности?
Не была ли я более счастлива, когда жизнь предлагала мне меньше вопросов, больше объяснений, когда мужчина, с которым я ее делила, рассуждал о новостях политики, литературы, кино, когда вокруг меня были и другие люди, когда чай еще мог служить успокоительным средством?
Наверно. Но у меня не было выбора. Подобный сорт любви — как наркотик: уже не можешь обходиться без этого ускорения, этих вибраций, этих сужающихся и расширяющихся вселенных, без риска, игры, восхищения пустотой — словно бросаешься с отвесной скалы на дельтаплане.
Ничто не сравнится с таким состоянием. Лучше мне было бы никогда не встречать этого человека. Но я его встретила. Начался обратный отсчет, мне нужно было торопиться. Я не знала почему, но знала, что это необходимо. Я пребывала в постоянной спешке. Он в любой момент мог исчезнуть бог знает куда. Он всегда исчезал: на завтрак, на обед, на деловую встречу, в путешествие, на теннисный корт, к себе домой, за город — он исчезал.
Было уже поздно. Если я позвоню, секретарша наверняка скажет, что он уехал. Оставалось всего несколько минут, чтобы поменяться ролями и убедиться в этой перемене.
  
36 «Болеро» Равеля
 
С пересохшим горлом, телефонной трубкой, прижатой к уху, дыханием таким же сбившимся, как мое представление о жизни, я набирала номер.
Прошлое? Прошлого нет.
Настоящее? Телефон. Только телефон.
Будущее? Я его не видела.
Цифры мелькали под моими пальцами.
На другом конце провода раздался звонок, похожий на все остальные звонки и в то же время отличающийся от них теми эмоциями, которые в нем содержались.
Ответил женский голос. Я была умирающей от страха актрисой-дебютанткой, которую выталкивают на сцену в вечер премьеры. «Не вешайте трубку», — сказала женщина. Она как будто знала, что я думаю только о том, как бы повесить трубку, убежать со сцены.
Не дожидаясь ответа, она включила музыкальный фон — «Болеро» Равеля. Раньше я никогда не замечала, как навязчива эта мелодия: один и тот же темп, один и тот же ритм, музыка, похожая на манию и как нельзя больше мне подходящая. Невозможно вырваться из этого непрерывного движения, постоянно возобновляющегося; из этого замкнутого круга, из этого плена. «Болеро» Равеля — это наваждение.
Заключить наваждение между линий нотной тетради или партитуры — может быть, это единственный способ от него избавиться? Найти ему применение, преобразовать, оформить непонимание. Оставить последнее слово за собой.
Снова раздается голос: «С кем вас соединить?» Поскольку я медлю с ответом, а у женщины нет времени, она повторяет уже более требовательно: «Кто вам нужен?» Мне лучше поторопиться: говорить с секретаршей — это совсем не то, что играть с молчанием, совсем не то, что ждать. Простите, я не собираюсь вас разыгрывать, но слова не приходят сразу, вы об этом знаете? Я отвыкла от них. Вы не знаете? Простите, это глупо, вы целый день занимаетесь важными делами, а у меня не получается говорить, потому что один человек установил для меня цензуру молчания... Вам это кажется смешным, вы думаете, что я преувеличиваю? Нет, с тех пор как я его встретила, я разучилась говорить по телефону. Должно быть, это граничит с паранойей. Нет-нет, эта разновидность болезни, которая обычно сопровождается манией преследования, бредом, а порой галлюцинациями, — не шутка. Я не страдала ею, пока его не встретила — мне не нужны были отмычки, чтобы взламывать запертые двери. Мужчины звонили мне, когда хотели пригласить меня на ужин или заняться любовью — чаще всего для того и другого — и я тоже звонила им когда хотела. Жизнь была так проста... Интересно, у себя в офисе Жан такой же, как со мной? Он молчит, чтобы выразить недовольство или даже поиздеваться? С вами, например, он так обращается?
Я расходую, собираю, коплю — целые склады молчания и непроизнесенных слов.
Молчание для слуха — то же, что мираж для глаз.
Как определить мираж для слуха?
Голоса? Я наконец услышу голос?
Зачем я позвонила?
Потому что я нахожу определенное удовольствие в том, чтобы стучать головой о стену.
Замкнутый круг.
Я закрываю глаза, произношу его имя и постукиваю по трубке, потому что секретарша, кажется, обо мне забыла.
Я указываю на него, и он появляется из тумана.
И вот — самое худшее.
— Кто его спрашивает?
Я все еще могу отсоединиться, и тогда меня не вычислят. Нужно просто положить трубку.
Слишком поздно, я уступаю, наша любовь, которая была тайной, уже больше ни для кого не тайна.
— По какому вопросу? — спрашивает голос.
— По частному, — отвечаю я.
Вопрос остается в силе.
Мне нужно набраться смелости. Я просто обязана что-то сказать.
И вот я уверенным тоном изрекаю страшную банальность:
— Это личное дело.
Браво!
Затишье во вражеском лагере.
Я окружена.
Секретарша наверняка задает себе вопрос, не аферистка ли я, или, может быть, любовница, чьего звонка ждут с надеждой и нетерпением? Ни один вариант ей не нравится. Моя интонация не похожа на ту, с какой говорят деловые женщины. По голосу чувствуется, что я не собираюсь говорить ни о цифрах, ни о законах.
Мой голос срывается, язык не слушается, я запинаюсь.
Я должна убедить ее: больше серьезности, меньше писклявости, говорить побыстрее, не понижать голос в конце фразы, следить за языком. Да, конечно, я понимаю ваше недоверие, но нет причин драматизировать ситуацию! Мой голос — это наследственное, у моей матери был такой же, но я вас понимаю: я тоже терпеть не могу слышать свой голос записанным на пленку; вначале он раздражает, но со временем к нему привыкаешь. Мои ученики шутят, когда я сюсюкаю, что это кокетство; но я делаю это не нарочно. О'кей? Но я не собираюсь вам этим докучать, иначе вы вообще перестанете меня слушать. Обещаю. Есть шанс, что Жан сейчас «на переговорах», и наш разговор будет отложен на неопределенное время. Если нет, то совсем скоро я услышу его голос, еще незнакомый — деловой, измененный служебным положением; он будет говорить быстро, короткими фразами, слегка напряженно — но эта напряженность будет отличаться от той, которая порой звучала в наших прежних разговорах.
  
В этом мире не принято выражать личных чувств по телефону. Только деловые проблемы что-то значат и способны повлиять на настроение: снижение продуктивности, объем продаж, повышение или падение акций, конкуренция, превышение кредитов, расходы, основные задачи на 2004 год, рентабельность, бюджет, прибыли, сокращение поступлений, баланс, лимитирование, налоги.