Молчание мужчин. Последнее танго в Париже четверть века спустя

Да, да.
Хамы и идиотки порой образуют счастливые союзы.
Так же, как пижоны и шлюхи.
Разные виды неврозов находят и дополняют друг друга.
Наши неврозы ворковали рядом, как голубки. Какая трогательная картина! Я уже готова была благодарить его за такие лестные замечания.
Он улыбнулся, удовлетворенный моей покорностью, этим пассивным сопротивлением его детской агрессивности.
  
Он выиграл еще один раунд — браво, брависсимо! Он такой сильный, а я такая слабая!
Если бы только я не была влюблена... а он?
Пока еще слишком рано изводить себя моралью.
Потому что колесо вращается — и в любви так же, как во всем остальном.
Сейчас я была недалека от мысли, что он прав. Ничто в целом свете не будет слишком хорошо для него — а уж тем более я и мой дом.
Он по-прежнему оставался серьезным.
Должно быть, мои туфли и кофе подействовали ему на нервы. Я была в отчаянии; я убрала злополучные туфли на платформе, действительно чуть высоковатой — хотя ни одна платформа не была бы достаточно высокой, чтобы достичь тех вершин, куда я их положила.
Ему наверняка не понравилось, что вчера за ужином я разговаривала с другим мужчиной, но он ничего об этом не сказал.
Классический мачо!
Может быть, я должна быть благодарна моему вчерашнему соседу?
Шлюхи, как ни спорь, возбуждают сильнее, чем идиотки.
Мне нужно сосредоточиться.
Он опирается подбородком на руку и вздыхает, словно собирается сказать что-то вроде: «Нам лучше больше не встречаться», «Неизвестно, куда это нас заведет», «Все это добром не кончится», «Мы причиним друг другу боль» и т.д.
Да, это очевидно.
Он говорит:
— Надо бы принять решение.
Какое? Он не говорит. Это слишком сложно, слишком долго формулировать; я должна догадаться сама.
Возможно, это будет «Нам лучше расстаться». Только бы не «Нам надо пожить вместе».
Ни та ни другая ситуация меня не устраивают, и его фраза не предвещает ничего хорошего. Спасибо условному наклонению — ничто еще не решено, только предполагается.
Спасение — в частице «бы»? Но не превратится ли в ближайшем будущем условное наклонение в повелительное? А в настоящем — в вопросительно-отрицательную форму?
Например: «Не стоит ли расстаться?» Я в замешательстве, я не знаю, где искать решение — но уж конечно не в учебниках грамматики. И я не знаю никаких юридических тонкостей, связанных с условным наклонением. Ни один из моих мужчин не использовал его в подобной ситуации.
— Хм?
Я не очень хорошо понимаю, что значит это «Хм?» Лишь по вопросительной интонации можно предположить примерно следующее: «Ну, и что ты об этом думаешь?» Очередное хамство, только слегка завуалированное. Он хочет порвать со мной, но с моего согласия — необычный трюк, напоминающий поведение пугливого животного, не очень агрессивного, — он пытается защититься от возможной неудачи и поэтому начинает ругать кофе или туфли, а не женщину, которую любит и которую именно по этой причине боится.
Было бы вполне в его духе по сто раз в день открывать телефонную книжку на букве «И», где записано мое ненастоящее имя, и не звонить мне; должно быть, он счастлив, испытывая таким образом свою способность к сопротивлению, счастлив от каждой своей маленькой победы над чувствами, над жизнью.
Еще один шумный вздох.
Перевод очевиден.
Он берет меня за руку и притягивает к себе.
Универсальный язык.
Полное противоречие его бесстрастным речам.
Самое худшее — это моя слепота, моя замкнутость, столь же непонятные, как и его намерения; мой ум, некогда критичный и даже насмешливый, теперь молчит.
Я едва осмеливаюсь сказать:
— Ты нелогичен.
— А зачем быть логичным?
— Ах вот как?
Действительно, об этом я не подумала.
Он обходится лишь немногими словами, но их достаточно.
Мятеж подавлен.
Он не оставляет мне ни минуты для передышки. Когда я уже больше не понимаю молчания, когда молчание меня обескураживает, он соглашается произнести несколько слов, он идет на уступки, чтобы не потерять свою маленькую подружку для игр. С такими мазохистками, как я, это срабатывает. Однако я жалею, что не могу поговорить с ним о кулинарных деликатесах или о тайском массаже, о последнем понравившемся фильме — «Любовное настроение» [4], об увлечении азиатской культурой, о том, что не могу узнать его мнения о целительном воздействии философии. Ментальный тренинг; встреча с самой собой, широко образованной с помощью газет, — не приведет ли она в конечном итоге к эгоистической, опустошающей замкнутости? Но как же иначе оказаться лицом к лицу с миром, со всеми его политическими и экономическими проблемами, с различными событиями, которые трогают нас или развлекают, — если мы не можем оказаться лицом к лицу с самими собой? Как установить связь с мужчиной, если ничего не знать о его занятии, его пристрастиях, любимых местах отдыха, политических взглядах; если не знать, нравятся ли ему прогулки, катание на лыжах, теннис, предпочитает ли он сельскую местность или морское побережье, раздражают ли его жара или холод, есть ли у него братья или сестры? Хорошо ли он воспитан? Спит ли он обнаженным, или в пижаме, или в нижнем белье? Смотрит ли выпуск новостей, перед тем как заснуть? Любит ли он танцевать, смешат ли его братья Маркс [5]? Живы ли еще его родители?
Я: смотрю на него с вопросительным видом.
Он:
— Вчера, на ужине у Ватто, мы были только вдвоем...
Странное представление об уединении!
— В некотором роде...
Значит ли это, что он испытывал то же самое притяжение, что и я?
— Говори, произноси целые фразы, говори о конкретных вещах, говори же! Нет, вчера вечером мы ужинали не вдвоем; да, нужно быть логичным; нет, ты не можешь меня любить и никогда мне этого не скажешь! Нет, ты не можешь приходить и уходить, притягивать меня и снова отталкивать! Почему ты такой?
И вот он снова замыкается в себе и окутывается молчанием.
Я:
— Скажи...
Он: ничего.
Я:
— Ты ведь не собираешься на этом остановиться! Даже если ты не скажешь ничего важного, все равно это уже прогресс. Говори, я же тебя похвалила...
Он: улыбается, вокруг глаз собираются морщинки. Он неотразим, когда улыбается.
Я:
— Ты же видишь, говорить не так уж и трудно. Открываешь рот и воспроизводишь звуки. Только позаботься о том, чтобы они были разборчивыми. Ну, скажи что-нибудь...
Он: молчание.
Я:
— Ты случайно не уснул?
Он: взгляд.
Я: вздох.
Я:
— Ну вот опять...
Он: глубокий вздох.
Я: жду. Что-то должно подняться из этих глубин...
Наконец он решительно открывает рот.
Ничего.
Я:
— Ты знаешь, что существуют слова, такие же прекрасные, как и молчание?
Он:
— Хм...
Снова это бормотание, которое помогало целым поколениям психоаналитиков поддерживать беседу, устанавливать доверительные отношения, подбадривать, понимать, иногда даже угрожать. Универсальное бормотание, одинаковое для городского рынка, для обоюдного непонимания, для затруднительных признаний.
— Вот послушай...
И за отсутствием других аргументов, я начинаю вполголоса читать стихи Валери, чтобы показать ему красоту и глубину слов — поскольку моих собственных недостаточно. Я выбрала вот это стихотворение:
 
 
Спокойный кров среди гробниц и пиний, 
 
Где ходят голуби, где трепет синий; 
 
Здесь мудрый Полдень копит пламена, 
 
Тебя, о море, вновь и вновь слагая! [6]
 
 
— Разве нет ничего, что примирило бы тебя со словами? Слова тоже могут быть бесконечными, как воздух, как море, как молчание... Разве нет?