Продана (СИ)
«Потерпи, amore mio», — думаю я про себя, «Ещё чуть-чуть, и я буду стоять перед тобой на коленях»
— Какая же ты у меня сумасшедшая… — говорю я, усмехаясь, смотря ей в глаза. Надеюсь, так я показываю ей, что всё ещё контролирую ситуацию. — Но сейчас твоя работа – лежать тихо.
— А как ты хочешь, чтобы я лежала? Когда в нас стреляет целая армия? — восклицает Милана, сверкая глазами. — Может, мне ещё накрыться пледом, чай попить и попросить печенье?!
Чёрт возьми, схватить её, и трахнуть прямо здесь, пока мой лимузин превращают в решето. Я полный идиот? Нет, не так, я по уши влюбленный полный идиот? Да, чёрт возьми, да! Не обращая внимание на шипение этой разъярённой лисички, я снова оказываюсь возле напрочь выбитого окна, и прицеливаюсь в голову того, кто пытается убить меня первым, прямо в яблочко, пуля попадает прямиком в лоб. Но его напарник делает выпад, и я не успеваю увернуться, он целился в грудь, прямо в сердце, но попадает мне в плечо.
Вздрагиваю от резкой, обжигающей боли, пронзающей всё тело, но, не раздумывая ни секунды, сквозь неё, стреляю в ответ. До слуха долетают звуки из той машины, которая стреляет в нас, обрывки фраз на русском языке.
— Твою мать, отходим! Слишком много двухсотых! Босс будет бешеный! — слышу я хриплый голос, полный паники.
Вижу, как мои парни стреляют в ответ, машины ублюдков резко уходят назад, а мы продолжаем мчаться вперёд. Рычу, не в силах сдержать жгучую ярость, эти ублюдки – из русской мафии.
Прихвостни её отца или его шестёрки?
Чёрт, если это так, я вырву его сердце собственными руками, убью его… за всё. За смерть отца, за то, что покушался на меня и на собственную дочь. Чёрт, да он вообще не должен жить!
— Кассиан… — слышу встревоженный голос Миланы, и перевожу взгляд на неё, продолжая кипеть от ярости. Она подползает ко мне, внимательно осматривая.
— Со мной всё в порядке, amore mio, — говорю я, стараясь звучать спокойнее, чем есть на самом деле. — Нужно связаться с ребятами.
Снова нажимаю кнопку на датчике связи.
— Докладывайте, что у вас?
— Босс, у Джанлуки касательное, но жить будет. Один сотый, Сальваторе, — звучит в наушнике голос Алехандро.
Сальваторе… Чёрт. Он был одним из лучших. Молодой, полный сил. Ярость вспыхивает с новой силой.
— Свяжитесь с его семьёй. Обеспечьте им максимальную поддержку. Всё, что им нужно. — Цежу сквозь зубы. — И убедитесь, что похороны организованы как полагается… С почестями.
В ответ молчание. Они знают, что я имею в виду.
Лимузин замедляет ход. Я всё ещё чувствую, как пульсирует рана в плече, но адреналин не даёт мне провалиться в адскую бездну боли.
— Босс, куда едем? — спрашивает Алехандро, нарушая молчание.
Куда? Вот дерьмо. На виллу сейчас нельзя. Мать сразу начнёт закатывать глаза, хотя я и так знаю, что она думает обо мне. Кэлли расстроится, увидев кровь, а сестра… у неё и так хватает забот. Нет, я не хочу сейчас никого видеть. Только Милану. Просто быть рядом с ней, чувствовать её тепло, видеть, что она в порядке. И шестое чувство шепчет мне, что они не вернутся сегодня. Они нанесли удар, и им нужно время, чтобы зализать раны.
— Везите нас в резиденцию отца, — говорю я наконец.
Отец… Он купил этот дом в самом сердце Нью-Йорка много лет назад. Это настоящий оазис спокойствия посреди шумного города. Таунхаус в георгианском стиле. Кирпичный фасад, строгие линии, никаких лишних деталей. Внутри – просторные комнаты, обставленные антикварной мебелью, огромная библиотека с камином, где пахло старыми книгами и дорогим табаком. Отец часто уезжал туда, чтобы побыть одному, подумать, принять решения. Теперь это место станет моим убежищем. И Миланы.
— Босс, вы уверены? Там безопасно? — сомневается Алехандро. — Вдруг за нами хвост?
Я усмехаюсь. Они не смогут дважды наступить на одни и те же грабли.
—Non si può fare il bagno due volte nello stesso fiume (итал. – Нельзя искупаться дважды в одной и той же реке)., — отвечаю я на итальянском.
Алехандро молчит секунду, переваривая мои слова.
— Как скажете, босс, — говорит он наконец. — Едем в резиденцию вашего отца.
Связь с моими людьми обрывается, и я, не раздумывая, поднимаю Милану на ноги. Она, как обезумевшая, цепляется за меня, прижимаясь так крепко, словно хочет задушить. Чёрт, я так рад, что она жива, что с ней всё в порядке.
— Маленькая лисичка, — шепчу я, зарываясь рукой в её густые рыжие кудри, вдыхая её запах. Господи, я бы стоял с ней вот так чёртову вечность, не выпуская из рук. — С тобой всё хорошо… ничего не болит… ты не ранена, не тошнит, не…?
— Кассиан… я тебя когда-нибудь убью… чёрт… я думала, умру, пока… пока ты там геройствовал… я серьёзно, я убью тебя когда-нибудь, — шепчет она злобно, перебивая меня, продолжая сжимать так крепко, что, наверное, и вправду задушит к чертям.
Её руки блуждают по моему телу, по спине, вызывая мурашки на коже. Я сам не в силах оторваться от неё… блуждаю по её телу, проверяя, всё ли с ней в порядке, но кажется… её ничего не задело. Её руки задевают моё плечо, пробитое пулей, и раненную грудь от стекла, от чего я непроизвольно вздрагиваю, не ожидая ощутить боль.
— Ты ранен, чёрт возьми, Кассиан, — она отстраняется, поднимая руку, красную от моей крови.
Её лицо полно потрясения и ужаса, словно я сейчас рухну замертво в ту же секунду и пора готовить мне гроб. Не могу сдержаться от чёрного юмора.
Перехватываю её руку и целую костяшки пальцев, смотря на свою маленькую лису с таким выражением, словно я уже готов писать завещание.
— Когда родится наш сын, скажи ему, что я безумно любил его и его мать, что они самое дорогое, что было в моей жизни, — улыбаюсь ей, не отводя взгляда.
Она смотрит на меня так, словно я действительно исчезну в один момент. Чёрт… ну почему я снова хочу трахнуть её, даже в таком состоянии? Член давно окаменел в брюках. Кажется… она хочет сделать меня своим рабом, хотя… я давно уже её раб.
— И позаботься о Кэлли, лисёнок, ты будешь для неё лучшей матерью, чем Сильвия.
Милана выхватывает руку и запускает ладонью мне прямо в лоб. Не больно, конечно, но ощутимо. Её голубые глаза, в которых я постоянно тону, просто мечут молнии. Если этим она намерена меня убить, этим взглядом, то, пожалуй, ей бы ещё немного постараться, и эти молнии превратятся в копья и пронзят меня.
— Кассиан, ты настоящий придурок. Чёрт, ты себе не представляешь, что только не проносилось в моей голове за это время, а ты шутишь, да? Ты как обычно шутишь? Да я каждую секунду боялась за твою жизнь, идиот… ты… ты понимаешь, что… чёрт… да пошёл ты…
Она пытается вырваться, но я не даю ей этого, прижимая к себе. Милана упорно сопротивляется, сжимает губы, глаза блестят от слёз, и она выглядит такой чертовски милой, такой чертовски очаровательной, самой лучшей… нереальной…
— И почему маленькая лисичка так волновалась? — мурлычу я, не в силах оторваться от неё.
Хочу услышать эти слова, услышать от неё, что она без ума от меня, что эта дикая лиса любит меня, ведь я чувствую это в каждом её вздохе… я знаю это… но мне нужно, чтобы она сказала мне это сама.
— А то ты не знаешь… — вздыхает она, отворачиваясь, чтобы не смотреть мне в глаза, но я настойчиво поворачиваю её голову к себе, сжимая подбородок, не давая отвести взгляда.
— Скажи… маленькая лисичка, что ты чувствуешь ко мне? — я смотрю ей в глаза и жду… жду, когда она скажет эти слова.
— Я люблю тебя, придурок, — отвечает она наконец, и слёзы таки проливаются у неё из глаз. Кажется, от этого она злится ещё больше, сердито вытирая их ладонью. Затем добавляет: — И ненавижу тебя за то, что ты меня сделал такой… слюнтяйкой…
Господи… разве можно назвать эту валькирию слюнтяйкой? Ни за что!
— Ты самый храбрый и самый боевой лисёнок, которого я видел, — шепчу я, и больше не в силах сдерживаться, впиваюсь в её губы жадным поцелуем.
Алехандро прерывает нашу идиллию, его голос гремит в динамике: