Продана (СИ)

Один из них, тот, что повыше, с шрамом через бровь, поднимает руку, останавливая мою охрану, которая уже рассредоточилась в полушаге позади. Мои парни замирают, их руки инстинктивно скользят к кобурам, но они не двигаются дальше – знают, что один неверный жест, и это превратится в бойню.
— Дон Бальзамо ждёт только вас двоих, — произносит он низким, хриплым голосом. — Ваша охрана остаётся здесь. Никаких хвостов за воротами.
  
Челюсть моя напрягается мгновенно, зубы скрипят так, что я чувствую вкус металла во рту. Это, чёрт возьми, совсем не к добру. Дон не просто так отсекает моих людей – это проверка, или ловушка, или, хуже того, его способ напомнить, кто здесь хозяин.
Поворачиваюсь к своим, и низкий рык вырывается из моей груди, когда я произношу:
— Ждите здесь. Не подходите, пока я не позову. И если что-то пойдёт не так… вы знаете, что делать.
Они кивают – коротко, без слов, их лица каменные, как у статуй. Я вижу в их глазах понимание: это не просто приказ, это сигнал на случай, если я не выйду. Но сейчас я фокусируюсь на Милане, на том, чтобы вывести нас отсюда живыми.
Мы делаем шаг вперёд, я крепче сжимаю её локоть, ведя её ближе к воротам, но охранники снова блокируют путь.
Тот же шрамованный поднимает ладонь, его взгляд скользит по мне, оценивая, как волк добычу.
— Оружие. Никакого железа за порогом Дона.
  
Глава 49. Кассиан
 
Внутри меня вспыхивает ярость – чистая, жгучая, как бензин в венах. Захотелось вцепиться в глотку этому ублюдку, разорвать его на части голыми руками, вырвать кишки и набить ими его пасть за то, что он смеет даже намекать на разоружение.
Я – Кассиан Росси, подручный Дона, его правая рука, а не какой-то новичок, которого можно обыскивать, как шлюху на входе. Но внешне я – лёд: лицо неподвижно, глаза холодны, дыхание ровное. Не поддамся, не сейчас. Не при ней.
Рука Миланы крепче сжимает мой локоть, её пальцы впиваются в ткань пиджака, словно она пытается передать мне часть своей силы – той самой, что делает её такой несломленной.
И опять эта волна нежности и желания окатывает меня с головой, смывая края ярости. Она – мой якорь, моя причина держаться. Я не могу поддаваться, особенно, когда каждый взгляд может стоить жизни.
Милана опускает мою руку – медленно, грациозно, отодвигаясь чуть в сторону, чтобы дать мне пространство. Я встречаю её взгляд на миг – в нём та же сталь, что и в моём, и это даёт мне силы.
— Без проблем,— произношу я холодно, голос звучит удивительно ровно.
Начинаю снимать кобуру с брюк, движения точные, без суеты, под их пристальным взглядом. Пистолет – мой верный "Глок", тяжёлый, как старый друг – скользит в ладонь, и я протягиваю его шрамованному, не отрывая глаз от его.
— Можете проверить. Я чист, как девственница.
Он берёт оружие, кивает напарнику, который быстро осматривает кобуру, прежде чем сунуть её в карман.
— Можем идти? — спрашиваю я, тоном, не терпящим возражений, хотя внутри всё кипит.
Но они не двигаются. Взгляд шрамованного переключается на Милану, и он произносит, не моргнув глазом:
— А теперь вы, синьорина. Поднимите юбку. Нужно убедиться, что у вас ничего нет.
Один из них – коренастый, с татуировкой на шее – делает шаг вперёд, его грубая рука тянется к подолу её платья, без церемоний, готовясь задрать ткань и обыскать. Милана даже не успевает среагировать – она замирает, такая неподвижная, такая маленькая в этот миг, её глаза расширяются на долю секунды, но маска не трескается.
Защитить. Уберечь. Не дать им даже пальцем коснуться её, тем более ножа, который я спрятал у неё прямо под трусиками, прижав к нежной коже бедра. Это моя вина – я дал ей его, зная риски, но мысль, что эти свиньи потянутся к тому месту, где я целовал её всего несколько минут назад, разрывает меня на части.
Молниеносно двигаюсь – быстрее, чем они ожидают. В одно мгновение оказываюсь рядом с коренастым, одной рукой хватая его за горло, пальцы впиваются в кадык, как тиски, второй – заламывая руку с автоматом так, что суставы трещат, и он роняет оружие на гравий. Он хрипит, глаза вылезают из орбит, тело дёргается в конвульсиях, но я не отпускаю, прижимая его к себе ближе, чтобы второй охранник видел каждую черту моего лица – искажённого яростью.
Второй – шрамованный – мгновенно выхватывает пистолет, нацеливая его мне в грудь, его палец ложится на спусковой крючок.
— Отпустите его, или я выстрелю. Дон не простит, если вы устроите цирк у ворот.
Я наклоняюсь ближе к коренастому, мой голос – низкий рык, пропитанный ядом:
— Девушку – не трогать. Даже пальцем не прикасаться к ней, иначе я сломаю ему шею, и ты даже не успеешь меня прикончить. Понял?
Периферическим зрением вижу движение. Слышу клацанье предохранителей. Мои люди. Они среагировали мгновенно, заняли позиции, их оружие теперь нацелено на охранников. Но я этого почти не замечаю. Мир затуманен яростью. Мой взгляд прикован к шрамованному и его пистолету. В голове одна мысль: защитить её, любой ценой.
Адреналин бьёт в виски, заглушая все остальные звуки.
Охранники переглядываются, их лица бледнеют – они чувствуют это безумие, что бушует у меня в крови, эту тёмную силу, готовую вырваться. Я готов убивать. Сейчас же. Хочу свернуть ему шею, распотрошить все внутренности, просто за то, что он тронул моё – даже краем пальцев её платья. Они знают, кто я: лучший в своём деле, подручный Дона, тот, кого не стоит злить. Убить меня – это подписать себе смертный приговор, но я могу убить, и они это чувствуют в каждом моём слове, в том, как моя хватка не ослабевает.
Коренастый продолжает шипеть, дёргаясь в моих руках, кашляя и пытаясь вдохнуть, его лицо синеет. Милана стоит неподвижно, будто ничего не происходит – холодная, как мрамор, но я знаю, что это маска. Внутри она огонь, и она чувствует, что я убью за неё. Возможно, ей даже нравится это – эта моя дикая преданность, – но мне сейчас плевать. Она не тронута, и это главное.
Наконец, шрамованный опускает пистолет, кивая:
— Ладно, проходите. Только без фокусов внутри. Дон ждёт.
Я отпускаю ублюдка, и он падает на гравий, хватаясь за горло, кашляя глубоко, жадно глотая воздух, как утопающий. Мои люди опускают оружие, а я переступаю через него, как через мусор, не удостоив взглядом, и Милана тут же хватает меня за руку – её пальцы тёплые, дрожащие, но хватка крепкая.
Мы идём вместе в сторону виллы, её каблуки снова цокают по гравию в унисон с моими шагами, а я чувствую, как адреналин уходит, оставляя место для чего-то большего: уверенности, что у неё хотя бы есть этот нож, пусть не пистолет, он слишком заметен, но нож тоже ничего.
— Спасибо, — произносит она тихо и тут же заливается краской.
Я не могу сдержать ухмылки.
— Не стоит благодарности. Я сделал это для себя, — шепчу я, наблюдая за тем, как эта хитрая лиса переводит взгляд на меня, и эти бездонные голубые глаза бросают в меня ледяные молнии, явно для того, чтобы пронзить моё сердце.
Но она уже давно меня пронзила, её лёд оказался сильнее моего, и теперь я готов был на всё ради неё.
— Вот можешь же ты испортить момент, — шепчет она с досадой, но лёгкая улыбка всё же касается её губ.
Но сейчас не до шуток, я становлюсь предельно серьёзен. Останавливаюсь, хватая её за плечи, и поворачивая к себе. Пальцы впиваются ей в подбородок, фиксируя её, чтобы она не сводила с меня глаз. Милана замирает, её глаза превращаются в голубые омуты.
Чёрт. Как же горячо она смотрит на меня!
  
Хочу разорвать это платье, хочу коснуться её голой кожи, терзать её розовые соски, которые превращаются в спелые вишни, стоит мне только уделить им немного внимания, опуститься перед ней на колени, разорвать эти тонкие трусики – они нам точно не нужны, – и сожрать эту милую, сочащуюся от возбуждения киску, такую жаждущую меня, такую желанную, особенно, когда она так смотрит на меня, как сейчас.