Продана (СИ)

— Нужно уметь проигрывать достойно! — заключаю я, и Кэлли явно не разделяет мои взгляды, но всё же берёт себя в руки и откидывается на кресло, явно в надежде выиграть новую игру.
Не могу сдержать улыбки.
— Кто тебя научил играть в шахматы? — спрашиваю я, замечая, как она делает новый ход ладьёй с максимальным сосредоточением на лице.
— Папа… меня научил папа… — отвечает она, и в её взгляде уже нет того высокомерного недовольства, а только лукавый блеск.
  
— Вот как? Неужели у него на это хватает времени? — удивляюсь я себе, почему меня так интересует этот вопрос? Почему я вообще спрашиваю о нём, о его жизни, о том, как он относится к своей дочери?
Мне должно быть максимально плевать, но я не могу не задать этот вопрос. Этот мужчина манит меня против собственной воли, и, к сожалению, когда мы оказываемся вместе, разговоры – последнее, что приходит нам в голову.
Снова заливаюсь краской, пытаясь унять мелкую дрожь в коленях.
— У папы не очень много времени, — говорит Кэлли, — но для меня он всегда его находит.
Я киваю, принимая её ответ. Не знаю, почему, но эта информация успокаивает.
— А как же твоя мать? Она приходит к тебе? — выпаливаю я, прежде чем успеваю себя остановить.
Тишина повисает в воздухе, густая и давящая. Кэлли становится грустной, взгляд её коньячных глаз тускнеет. Не стоило мне этого спрашивать. Я ощущаю себя последней идиоткой, ковыряющей старые раны.
Я опускаю взгляд на доску и, почти не глядя, двигаю коня. Рука дрожит.
Кэлли делает ответный ход слоном и бьёт мою фигуру. Я поднимаю взгляд и вижу – в её глазах больше нет той грусти, словно и не было. Маленькая актриса!
— Моя очередь, — заявляет она, и я моментально ставлю пешку куда-то, тоже не глядя, ожидая, что она скажет дальше.
Кэлли делает очередной ход и снова бьёт мою фигуру.
— После того, как родители развелись, мама приходит не так часто, — говорит она каким-то отстранённым тоном, — и чем больше времени проходит, тем реже она меня посещает. Словно… меня не существует… — Она разражённо фыркает.
Я снова делаю ход, на этот раз бью её коня. Кэлли смотрит на меня.
— А у твоего папы были женщины после твоей мамы? — тут же прикусываю язык, ругая себя за чрезмерное любопытство.
Да что со мной не так?
Кэлли откидывается на кресле, потирая подбородок, словно вспоминая что-то, а я чувствую, как внутри всё сжимается в тугой узел. Ощущения кажутся паршивыми.
Какое мне к чёрту дело, с кем трахается этот ублюдок?
Но от мысли, что он целует кого-то, так же, как меня, прикасается к кому-то так же, как ко мне, и его дьявольски идеальный член вонзается в кого-то, в какую-то суку, меня переполняет такое странное чувство, что хочется найти эту стерву и выцарапать ей глаза, а потом… потом отрезать Кассиану член, чтобы не пихал его туда, куда не нужно.
С этими мрачными мыслями я продолжаю смотреть на неё.
— Ну… папа иногда гулял с какими-то тётями, — начинает она, словно это самое обыденное дело на свете. — С последней, с Джулией, он гулял до… тебя.
Я чувствую, как кровь отливает от лица. До меня... ужасно звучит.
— Он с ней оставался, не часто, конечно, но мне никто не разрешал к ним присоединятся, когда они были вместе, — добавляет она, невинно хлопая ресницами.
— Вот как? — произношу я с напускной иронией, стараясь скрыть кипящую внутри ярость.
Кэлли хитро улыбается.
— Слава богу, они больше не дружат. Она была какая-то странная.
— Чем же странная? — не удерживаюсь я от вопроса.
— Ну… она же служанка, понимаешь? Постоянно избегала меня, и папа относился к ней как-то сдержанно, словно не хотел с ней дружить, — Кэлли пожимает плечами. Затем она хитро прищуривается и добавляет: — А на тебя папа смотрит совсем иначе. Так странно…
Кэлли задумчиво смотрит на меня. У меня всё внутри обрывается: откуда у этого ребёнка такой проницательный взгляд?
— Папа смотрит на тебя как-то… голодно. Никогда не видела, чтобы он так смотрел на кого-то.
Она пожимает плечами, затем округляет глаза и выпаливает с детской непосредственностью:
— Папа что… обижает тебя?
— С чего ты взяла, малышка? — не могу сдержать улыбки, хотя внутри всё сжимается от дурного предчувствия.
Этот ребёнок с каждым днём покоряет меня всё больше и больше. Ей всего пять, а она уже такая проницательная, с этими своими коньячными глазами, которые смотрят на мир с такой детской мудростью, что иногда мне кажется, будто она видит мир насквозь.
Кэлли хмурится, её маленькие бровки сходятся в забавную складочку, и она наклоняется ближе, словно делится самой большой тайной на свете.
— Ты только не говори никому, хорошо? — шепчет она полушёпотом, её голосок дрожит от важности момента, а в глазах загораются золотистые искорки, как солнечные блики на осенних листьях.
Этот цвет… он так напоминает мне его глаза. Кассиана. Как бы я ни старалась избегать мыслей о нём, отрицать то, что между нами происходит, но стоит закрыть глаза, и я вижу только его.
Его взгляд, пронизывающий до костей, и слова, которые он шепчет мне каждый раз:
— Смотри на меня! — рычит он, входя в меня всё глубже, быстрее, интенсивнее, пока весь мир не замирает, оставляя только его одного.
— Смотри на меня, пока я трахаю тебя, ты видишь… насколько ты моя, чувствуешь это?
Его глаза, тёмные, голодные, не дают мне отвести взгляд, заглядывают в самую душу, и я тону в них, крича от удовольствия, которое разрывает меня на части.
Я резко встряхиваю головой, отгоняя воспоминания, чтобы сосредоточиться на Кэлли. Что же такого секретного она хочет мне рассказать, что шепчет, как заговорщица?
Её маленькое личико светлеет, и она быстро выпаливает, не отрывая от меня глаз:
— Я слышала, как ты кричала… позавчера...
Я столбенею на мгновение, не в силах пошевелиться. Ком застревает в горле, сердце колотится так, будто пытается вырваться из груди. Позавчера… да, это было, в его комнате, когда он прижал меня к стене, а потом к постели, и я не смогла сдержаться. Как он и обещал, стоит нам только оказаться вместе, и я теряю контроль – кричу, стону, отдаюсь полностью. Но не от боли, нет, от чистого, всепоглощающего наслаждения, которое он дарит мне, несмотря на всю эту ненависть, что кипит между нами.
Беря себя в руки, я пытаюсь выдавить улыбку и отвечаю, стараясь звучать убедительно:
— Правда? Что-то я такого не помню…
Какая же я лгунья, чёрт возьми! Я прекрасно всё помню – каждый толчок, каждый шёпот, каждую секунду, когда он заставлял меня забывать обо всём.
Но что сказать на это ребёнку? Как объяснить пятилетней девочке, что её папа – это вихрь, который сметает все барьеры?
Кэлли, однако, не сдаётся. Её глаза вспыхивают гневом, маленькие кулачки сжимаются, и она метает в меня настоящие молнии, как крошечная фурия.
— Да нет же! — восклицает она, её голосок звенит от негодования, с той самой детской непосредственностью, которая разит наповал. — Я сама слышала позавчера, как ты кричала, да так громко, что мне показалось, будто тебя там избивают! Ты думаешь, я оглохла, что ли? Или я такая глупая, что не понимаю, когда кто-то в беде?
Я чувствую, как румянец заливает щёки, и опускаю взгляд на шахматную доску, где наши фигуры стоят в беспорядке – я давно потеряла счёт ходам.
Её слова висят в воздухе, тяжёлые и невинные одновременно, и я не знаю, смеяться мне или плакать. Эта малышка, с её длинными ресницами и серьёзным выражением лица, только что поставила меня в тупик одним своим детским выводом.
— Кэлли, солнышко, — бормочу я, пытаясь собраться с мыслями и взять её маленькую ручку в свою, чтобы успокоить. — Никто меня не обижает, обещаю. Это… это была просто игра. Взрослая игра, понимаешь? Твой папа… он... он никогда не сделает мне больно.
  
Но внутри меня буря. Откуда у пятилетней девчушки такая интуиция?
Она смотрит на меня с подозрением, но потом её личико смягчается, и она кивает, словно принимает мои слова на веру.