Продана (СИ)

— Два миллиона! Кто больше, господа?! — Он оглядывает зал, предвкушая куш.
Но зал молчит.
Все замерли, как застыли на месте. Одни, ошеломлённые суммой, другие, с интересом наблюдают за происходящим. Чувствую, как нарастает напряжение, как сгущается воздух. Я – центр всеобщего внимания, но это внимание не греет, а леденит.
Ведущий откашливается, и его голос звучит громче, чем прежде.
  
— Два миллиона долларов один! Два миллиона долларов два! Два миллиона…
Он замирает на мгновение, обводит жадным взглядом молчаливую толпу и, убедившись, что никто не собирается перебивать, выкрикивает:
— Продана!
Волна паники захлёстывает меня с головой. Продана? Кому? Этому итальянцу с дьявольским взглядом? Мой разум отказывается верить в происходящее. Я хочу бежать, кричать, сопротивляться, но мои ноги намертво прикованы к полу. Я должна что-то сказать, что-то сделать, и тут ведущий, словно не понимая, что происходит, вытягивает ко мне руку, но его взгляд прикован к итальянцу.
— Ваше имя, сэр?
Тот, кто выкупил меня, на торгах как скотину… Смотрит на ведущего холодно, надменно и уверенно произносит:
— Кассиан… Кассиан Росси!
С моих губы против собственной воли выскакивает непроизвольный, полный ужаса шёпот:
— О, Боже…
Итальянец, этот самый Кассиан Росси, смотрит прямо на меня, будто пронзает взглядом. Метры, разделяющие нас, кажутся километрами, но я вижу, что он услышал мой шёпот, или, что ещё страшнее, просто догадался. Его улыбка, до этого холодная и самодовольная, становится ещё более зловещей, ещё более довольной. Он поднимается со своего места, и медленно, неотвратимо направляется прямиком в центр зала, очевидно, ожидая меня.
Вокруг него мгновенно вырастает стена из его людей – тёмные костюмы, непроницаемые лица, они образуют вокруг него кольцо защиты и власти. Кассиан Росси… "Сицилийский волк", как его шёпотом называют те, кто знает больше. Безжалостный, беспощадный и жестокий. Правая рука самого влиятельного дона итальянской мафии. Он – его палач, его верный пёс. Говорят, что через его руки прошли сотни людей, которых ждала самая ужасная участь. Смерть. Но не просто смерть, а мучительная, изощрённая, такая, какую может придумать только дьявольский разум.
Мой живот скручивается в тугой, болезненный узел. Предчувствие беды душит меня, внутри всё сжимается от ужаса. Ведущий пытается подать мне руку, чтобы помочь спуститься со сцены, но я ничего не замечаю вокруг, ничего не чувствую, кроме пульсирующего страха. Я, как зомби, спускаюсь по ступеням, и каждый мой шаг, приближающий меня к Кассиану, я ощущаю как ритуальное заклание.
Но я продолжаю двигаться вперёд. Я должна держаться. Никаких истерик, никаких слёз, никакой мольбы. Я не должна показывать ему свой истинный страх, своё отчаяние. Но я ничего не могу с собой поделать. Меня колотит мелкая дрожь, зубы стучат друг о друга, мне хочется вывернутся наизнанку, вырвать всё содержимое желудка, лишь бы унять этот удушающий страх перед беспощадным убийцей.
К тому же, убийцей, который ненавидит… просто всем сердцем, каждой клеткой своей проклятой души ненавидит русскую мафию и, следовательно, моего отца. Кассиан ненавидит всё, что имеет хоть какое-то отношение к "Братве".
В зале снова начинается балаган торгов, выкрикивают имена, цены. Девушек толкают вперёд, выставляют напоказ, оценивают. Но я ничего не вижу, ничего не слышу. Мир сузился до одной-единственной фигуры, до одного пронзительного взгляда, который, кажется, достаёт до костей. Кассиан Росси. Он ждёт меня и в его глазах пляшет торжество, я чувствую его кожей, и от этого зрелища меня охватывает тошнота.
Кажется, я сейчас сломаюсь. Дам слабину. Нельзя! Я обещала.
  
Глава 3. Милана
 
Ноги становятся ватными, и когда я подхожу к нему, к этому олицетворению тьмы, мой организм выдаёт предательскую реакцию. Приступ тошноты скручивает меня пополам. Я падаю на колени прямо у его ног, желудок яростно протестует, извергая только жёлчь из моего тела. Со вчерашнего дня, как отец получил то проклятое послание, я не могу есть. Жёлчь обжигает горло, напоминая о том, что я видела и что меня ждёт.
Меня трясёт, слёзы льются градом, смешиваясь с кисловатым запахом рвоты. Унижение душит меня, а передо мной – отполированные до блеска туфли Кассиана, как отражение моей слабости. Где моя выдержка? Где та стальная воля, на которую я всегда полагалась? Всё исчезло в одно мгновение, стоило мне только оказаться рядом с ним.
Сквозь новые спазмы я слышу его голос. Низкий, ледяной, полный презрения.
— Мерзость!
Я хватаюсь за остатки самообладания, заставляю себя перестать дрожать. Поднимаю взгляд и встречаюсь с его глазами. Коньячный цвет – обманчивый. В них нет и капли тепла, только змеиный холод, хищный голод. Никакой доброты, никакого сочувствия. Лишь безграничная, всепоглощающая ненависть.
— Ну здравствуй, дочь шлюхи! — произносит он медленно, смакуя каждое слово.
Я задыхаюсь. Воздух выбивают из груди, и я не в силах отвести взгляда от Кассиана. Откуда он догадался? Откуда знает? Вопрос пульсирует в голове, но он не даёт мне время на подумать. Вижу, как с самодовольной ухмылкой он достаёт из пиджака дорогую сигару. Его люди, как по негласному сигналу, подносят огонь. Кассиан делает первую затяжку, неотрывно следя за мной сверху вниз. Его взгляд пронизывает насквозь, холодный и смертоносный.
Затем происходит нечто странное, почти интимное. Он опускается на корточки, и моё лицо оказывается напротив его. Я чувствую его запах – терпкий, мужественный, странным образом не отталкивающий. Теперь я могу рассмотреть его в деталях. Глаза невероятного коньячного оттенка, яркие, живые, безжалостные выделяются на смуглой, оливковой коже, обрамлённой тёмными, почти чёрными гладкими волосами, уложенными в идеальный пробор. Чётко очерченные скулы и квадратный подбородок с едва заметной ямочкой покрывает лёгкая, тёмная щетина. Губы чуть более чувственные, чем должны быть у мужчины, нос прямой, безупречно ровный. Он красив, чертовски красив, и от этого становится ещё страшнее. Об этом безжалостном "Сицилийском волке" ходят легенды, но никто, ни разу никто не упоминал о его красоте.
— И где же твоя обещанная внешность матери-шлюхи? — наконец выдыхает он сигару прямо мне в лицо.
Я невольно закашливаюсь, на мгновение теряя его из виду за клубами дыма. Дым рассеивается, и я снова вижу его лицо, искажённое презрительной гримасой. Мои глаза слезятся, но я не отвожу взгляда. Не хочу, чтобы он увидел мою слабость.
И снова затяжка, снова дым, густой и едкий, бьёт в лицо. Я содрогаюсь от кашля, слёзы текут по щекам, но я продолжаю смотреть в его хищные глаза. В них нет ничего, кроме холода и презрения.
— Скажите, ребята, — произносит он, обращаясь к своим людям, которые стоят за его спиной непроницаемой стеной, — скажите, что мать-шлюха была красивее?
Это не вопрос. Это очередная пытка. Его взгляд прикован ко мне, изучающий, препарирующий меня, слой за слоем. Он знает, что делает. Он намеренно давит на самое больное.
Он хватает прядь моих волос, яркую, рыжую, и наматывает на палец, причиняя острую боль. Я не вздрагиваю. Не позволю ему увидеть этого.
— Твоя мать была блондинкой, а ты… рыжая… кудрявая… веснушки… уродство… — каждое слово вылетает из него, как плевок в лицо. Кассиан произносит их с таким смакованием, с такой отвратительной уверенностью, будто я действительно чудовище. Больной ублюдок.
  
Да, я рыжая, с волнистыми волосами и веснушками. Но я знаю, что я не уродлива. Мы с сестрой унаследовали материнские черты, а она была ослепительной красоты. Рыжий цвет и веснушки – это фамильная черта отца. У меня, у Алекс, у Дэйва… у всех нас они есть. Но по мнению Кассиана Росси все эти признаки делают меня уродливой.
Его презрение обжигает и сглатывая ком в горле, я слежу за тем, как он поднимается с корточек нависая надо мной.