Продана (СИ)

Эти слова его матери… они эхом звучат в моей голове. Неужели… его отец был связан с моей матерью… неужели… она была беременна от... отца Кассиана? Не может быть! Горло сдавливает от боли и страха. Наша мать умерла, отец… он убил её, просто… избил до смерти… неужели она была беременна от его отца? Это… страшный сон.
Он видит, какое смятение отражено на моём лице, и наслаждается этим, словно упивается этим.
  
— Умница… — выдыхает он, неотрывно следя за мной. Вторая его рука продолжает стискивать мою талию, будто намеренно пытаясь оставить свои следы на моей коже. Его присутствие, его близость, эта чудовищная правда… давит на меня своим грузом.
— Твоя мать-шлюха была беременна от моего отца! — произносит он таким тоном, будто выносит мне приговор. — А твой папаша… он убил моего отца за это! Представляешь?
Кошмар, это самый жуткий кошмар в моей жизни. К горлу подступает тошнота, но я пытаюсь сдерживать порывы. Всю нашу грёбанную жизнь отец говорил, что мы – дочери шлюхи, ненавидел итальянцев, итальянскую мафию, всё, что связано с ними. Теперь стало понятно, почему… и он не сказал, от кого наша мать была беременна. Он просто… уничтожил её.
Его взгляд становится ещё темнее, ещё зловещее... в нем плещется какая-то извращенная смесь мести и… насмешки?
Рывок. И моё тело просто припечатывается к нему, ощущая каждый мускул, каждый дюйм его напряжённого тела.
— Если бы этот посмертный аборт не состоялся, — шепчет он, а в его голосе отчётливо слышится издёвка, а губы кривятся в садистской улыбке, — мы могли бы быть сводными братом и сестрой. Правда, забавно, Милана?
  
Глава 15. Милана
 
Я не могу поверить в то, что он только что сказал. Это абсурд, порождение больного разума, но… его глаза… в них нет ни тени сомнения, только выжженная ненависть и триумф. Это… правда, горькая и неоспоримая. Я пытаюсь отмахнуться от его слов, замотать головой, словно пытаясь вытряхнуть из себя этот кошмар, но пальцы Кассиана на моём затылке сжимаются до боли, не давая мне и шанса отвести взгляд.
Боль и ненависть переполняют меня. Я ощущаю, как предательская слеза катится по щеке, оставляя за собой горящий след. И Кассиан делает нечто, что вновь выбивает меня из колеи, в очередной раз лишая дара речи, ввергая в пучину противоречивых чувств.
Он наклоняется, и его губы, сначала нежно, а затем настойчиво, касаются моей щеки, слизывая капли солёных слёз. Сердце делает кульбит, дыхание перехватывает, я застываю в его руках, чувствуя, как его сильные руки удерживают меня за талию, не позволяя отстраниться от его твёрдого тела даже на миллиметр.
— Что… что ты делаешь? — шепчу я, с трудом разрывая тишину, чувствуя, как он, наконец, прекращает эту странную пытку. Он отстраняется лишь на дюйм, и его улыбка становится какой-то… странной… зловеще-лукавой, словно он познал самую страшную тайну вселенной и сейчас собирается ею поделиться.
— Пробую на вкус твоё отчаяние, — произносит он тихим, приглушенным голосом, словно это самый сокровенный секрет, — и мне… понравилось.
Я закрываю глаза, пытаясь отгородиться от его слов, от всего того кошмара, что только что обрушился на меня. А он… снова опускается лицом ко мне и слизывает с другой щеки проступившие слёзы.
«Что ты за чудовище?» — думаю я, отчаянно пытаясь отгородиться от его прикосновений, от всего.
Но понимаю… чёрт возьми, я понимаю, что его прикосновения мне… приятны. Я ненавижу его всей душой… но он не сломает меня, я не позволю. Но его близость… эти прикосновения… неужели он передумал? Неужели…?
— Ты собираешься спать со мной? Ты же не хочешь… — шепчу я, ощущая, как его руки поворачивают мою голову к его настойчивым губам, продолжая с маниакальным упорством осушать дорожки моих слёз. Он словно одержим этим, словно видит в моих слезах какой-то извращённый источник наслаждения.
— С чего ты взяла, что я буду трахать тебя, Милана? — шепчет он мне прямо на ухо, опаляя своим дыханием мою кожу. Его слова звучат как лёд, обжигающий кожу. Холодный сарказм пронизывает каждый слог, заставляя меня вздрагивать.
— Но ты… прикасаешься… — выпаливаю я, чувствуя, как внутри нарастает паника. Мне нужно знать, что он задумал, что собирается делать со мной? К чему мне быть готовой? Неопределённость душит меня сильнее, чем его прикосновения.
— Нет, Милана, не будь дурочкой… — произносит он мне прямо возле кожи щеки, я чувствую его дыхание возле своих губ, и – против моей воли – моё тело покрывается мурашками. А внизу живота… чёрт… пробуждается томительный жар, который я всеми силами пытаюсь игнорировать. Он – монстр, ужасен в своей сути… мне не должно в нем нравиться ничего. Это предательство по отношению к самой себе.
Он отстраняется на мгновение, и я вижу в его глазах отблеск тёмного удовлетворения, словно он наблюдает за мучениями подопытного зверька. Его взгляд проникает сквозь меня, обнажая все мои страхи и слабости. Я чувствую себя голой перед ним, беззащитной и уязвимой.
— …я просто касаюсь тебя тогда, когда захочу, и как захочу… это вынужденная близость, как со своей собакой… — заканчивает он фразу, и я слышу в его словах лукавую издёвку, словно этими словами он обозначает, где моё место. Он утверждает себя как хозяина, а меня низводит до положения домашнего животного. Его слова обжигают хуже кипятка, унижая и оскорбляя.
Я глотаю обиду, стараясь не показать ему, насколько сильно меня задели его слова. Он не должен видеть моей слабости. Ярость закипает внутри, сменяя страх. Я не собака, я человек! И я найду способ вырваться отсюда.
— Что ж, — говорю я, стараясь сохранить голос ровным, — надеюсь, ты достаточно хорошо дрессируешь своих "собак", чтобы они не кусались.
Его пальцы впиваются в мои щёки, боль пульсирует, но я не позволяю ни единому признаку страха отразится на моём лице. Держусь, как статуя, не давая ему ни малейшего повода для триумфа. Его коньячные глаза буравят меня, словно пытаясь выжечь все секреты из моей души.
— Я только этого и жду… — шепчет он, а его дыхание касается моих губ, горячее и опасное. — …когда собака укусит…
В его словах – вызов, провокация. Он хочет, чтобы я показала зубы, выпустила когти, вступила с ним в открытую конфронтацию. Что ж, он просчитался. Он не дождётся. Я не настолько глупа, чтобы раскрыть ему свою истинную сущность. Моё притворство – вот мой единственный шанс на спасение, моя маска, за которой я скрою свою ненависть и страх.
И в дерзкой попытке вырваться из его хватки, сломать его игру, я делаю то, чего он точно не ожидает. Кассиан запретил мне прикасаться к нему? Прекрасно! Внутри меня ликует дьявольская радость, когда мои руки, вопреки его запрету, скользят по его твёрдому торсу, очерчивая контуры мышц под тонкой тканью рубашки. Медленно, нарочито медленно, мои пальцы поднимаются выше, к его шее, и с неожиданной силой я зарываюсь в жёсткие, чёрные волосы на его затылке, слегка надавливая, словно помечая свою территорию. Победа вспыхивает во мне маленьким, но ярким пламенем, когда я чувствую, как его тело вздрагивает. Его глаза, секунду назад горевшие торжеством, вдруг становятся мрачными, холодными, как зимний лёд.
Он резко отпускает меня, словно я обожгла его. Теряя опору, я шатаюсь, но удерживаюсь на ногах, не позволяя ему увидеть мою слабость. На моих губах расцветает победная, чуть насмешливая улыбка. Она адресована ему, этому самодовольному тирану, который так уверовал в свою непогрешимость.
— Я выведу тебя на чистую воду, — говорит он ледяным тоном, словно я совершила непростительное святотатство. Его взгляд по-прежнему пригвождает меня к месту, но теперь в нем читается не только презрение, но и какая-то тень… раздражения?
  
— И тогда на этой шейке будет ошейник, как… у непослушной собаки, — его губы растягиваются в безумной, маниакальной улыбке. Он словно смакует эту мысль, упивается ею, представляя меня сломленной, подчинённой, с ошейником на шее. Отвращение поднимается во мне волной, но я сдерживаю его.