Продана (СИ)

  
Продана
 
Фиона Марухнич
   
Пролог
 
За кулисами, в преддверии личного ада, воздух сгущается от напряжения. Мои руки охватывает дрожь, которую я тщетно пытаюсь унять. Я – товар, лот, безликая единица на мерзком аукционе невест. Девушка, лишённая права выбора, обречённая на участь, которую не выбирала.
  
Перевожу взгляд на Алекс, мою младшую сестру. В свои двадцать она держится с пугающей стойкостью, будто заранее смирилась с уготованной участью. Красивая, смелая, идеальная – она тоже здесь, продаётся как скот, как нечто, не имеющее права голоса.
В голубых глазах Алекс плещется буря – тревога, смешанная с обжигающей яростью. Ярость на нелепость ситуации, на абсурд происходящего. Альтернатива одна – смерть нашего брата. Безжалостный ультиматум, не оставляющий нам выбора.
— Не волнуйся, — шепчет она, наклоняясь ближе. Шелковистые рыжие волосы колышутся в такт её движениям, касаясь моего плеча. — Когда нас купят…
Она делает паузу, испепеляя меня своим взглядом. Алекс всегда была дерзкой, прямолинейной, неукротимой. Полная моя противоположность. Я привыкла прятаться, скрывать истинные чувства под маской. Я – улыбка, за которой таится ненависть и жажда свободы.
— …мы обязательно сбежим, Милана, я обещаю тебе и себе, — заканчивает она, вкладывая в каждое слово свою решимость.
Я понимаю, что шансы ничтожно малы, но это не означает, что я отказалась от борьбы. Мы выживем. Вместе. И пусть весь мир катится в тартарары, если будет иначе.
— Хорошо… я верю тебе… — шепчу в ответ, стараясь придать голосу уверенность. Улыбка – лучший способ скрыть страх, создать непроницаемый барьер, за которым не разглядеть душевную боль. Фальшивая, натянутая, но она лучше, чем позволить посторонним копаться в моей душе.
Алекс, как всегда, видит меня насквозь. Замечает малейшие признаки лжи и укоризненно качает головой. Я снова улыбаюсь, на этот раз более искренне. Я старше, значит, должна быть для неё опорой, а не наоборот.
В этот момент к нам подходит женщина в безупречно белом халате. Её стерильный вид кажется почти ослепительным. Она выглядит отталкивающей, почти кукольной. Идеально гладкая, натянутая кожа лица, кажется, вот-вот треснет от ехидной улыбки. Тяжёлый макияж, призванный скрыть возраст, лишь подчёркивает усталость в уголках глаз, обрамленных густыми, неестественно чёрными ресницами. Тонкие, поджатые губы выкрашены в вызывающе-красный цвет, который контрастирует с мертвенной бледностью лица. А короткие, тщательно уложенные светлые волосы, кажется, приклеены к голове лаком. В ушах поблескивают крупные бриллиантовые серьги, несоответствующие стерильному виду халата. В нос ударил резкий, химический запах, напоминающий смесь дезинфицирующего средства и дорогих, люксовых духов. В целом, она производит впечатление искусственной куклы, лишённой тепла и сочувствия, облачённой в маску безупречности, скрывающую, вероятно, немало тёмных тайн.
— Я разделяю вас по возрасту. Это не обсуждается, — произносит она ледяным тоном, отрезая любые возражения.
— Нет… — шепчу я, чувствуя, как пересыхает в горле. — Нет, сестра будет со мной! — прокашливаюсь и произношу уже чётче, почти требуя. Внутри нарастает паника, но я отчаянно пытаюсь её сдержать. Если нас разделят, шансы на спасение уменьшатся вдвое. Мы должны держаться вместе, любой ценой.
Эта женщина хватает Алекс за руку и дёргает её на себя. Её рыжие волосы подпрыгивают, когда она вскакивает с софы, а атласное платье, впрочем, как и у нас всех, коктейльного цвета, задирается, открывая вид на её стройные лодыжки. Глаза Алекс мечут молнии.
— Убери свои вонючие руки, мразь! — шипит она, одёргивая руку с такой силой, что та невольно пошатывается, но всё же продолжает крепко держать Алекс за запястье. — Убери свои руки, пока я их не откусила!
Женщина разражается хохотом, таким мерзким, что я вижу, как другие девушки вздрагивают, и словно становятся ещё меньше, ещё тише, чем были. Наконец, она успокаивается.
— Дорогие мои, если вы сюда попали… значит, у вашей семьи либо какие-то проблемы с репутацией, либо с деньгами… так что заткнитесь и идите молча, если не хотите остаться ни с чем… невесты мафиози должны быть безупречны во всём…
Она окидывает нас презрительными взглядами с головы до ног, словно мы какие-то прокажённые. Она вообще знает, кто наш отец? Но тут же я одёргиваю себя… да, наш отец – самый влиятельный босс русской мафии. Владимир Лисовских. Но ему плевать на нас, плевать на всё, что с нами связано. Мы – инструмент. И если этот инструмент может пригодится, то он обязательно этим воспользуется.
Я подавляю все чувства, и улыбаясь, произношу:
— Неужели нельзя как-то по-другому решить вопрос? У нас разница всего лишь два года… не такая большая, поймите… мы просто хотим быть вместе, до конца!
Женщина криво улыбается.
— К будущему "жениху" тоже полезете на член вместе?
Её улыбка становится совсем самодовольной и я чувствую, как меня переполняет ярость, мои руки непроизвольно сжимаются в кулак, но я не привыкла себя выдавать. Вместо ответа она ещё грубее хватает Алекс за руку и приказывает каким-то вышибалам, сзади неё – они словно материализовались в воздухе из ниоткуда – вывести Алекс в соседнее помещение, через весь длинный, грёбанный коридор.
Мои навыки скрывать эмоции, казалось бы, отточенные годами, сейчас бесполезны. Я стою, как парализованная, и наблюдаю, как они тащат Алекс, её гневные взгляды прожигают меня насквозь. Кажется, мы обречены. Моё сердце сжимается от предчувствия чего-то ужасного. Всё выглядит так, как ещё один жуткий кошмар из моей жизни, и я не в силах пошевелиться, чтобы остановить их. Это конец.
— Чего стоишь? — вздрагиваю я от её голоса, всё ещё находясь в ступоре. — Пошли!
Она хватает меня за руку с такой силой, что на ней точно появятся синяки, но я не выдаю свою боль ни единым жестом, ни единой эмоцией. Я привыкла скрывать боль, чтобы не было ещё больнее. Словно если я признаю, что мне больно, боль станет ещё сильнее, ещё невыносимее.
— Куда мы идем? — спрашиваю я, чувствуя, как воздух в лёгких заканчивается. Каждый вдох даётся с трудом, словно я пытаюсь вдохнуть воду. Я провожаю вжатых в софы девушек взглядом. Они смотрят на меня с сочувствием, но в их глазах плещется такой же страх. Они тоже – жертвы. Жертвы своих семей и обстоятельств.
Женщина в белом халате не отвечает. Она ведёт меня всё дальше, пока не останавливается возле небольшой скрытой ширмы, за которой, я уверена, скрывается ещё больше грязи и мерзости. Сердце бешено колотится в груди, отбивая тревожную чечётку.
— Девственница? — спрашивает она, и её голос наполнен презрением.
Из лёгких словно выбили воздух. Ладони непроизвольно становятся влажными, а дыхание учащается. Я чувствую, как румянец заливает моё лицо. Чёрт. Я сейчас стану вся красная, как помидор, на моей светлой коже невозможно ничего скрыть, но я не могу сдержать реакции тела. Это унизительно. Невыносимо.
— Ну? Так что? — не унимается она, словно наслаждается моим замешательством.
Я непроизвольно опускаю взгляд, стараюсь спрятаться в тени, стать невидимой. Тихо, почти неслышно отвечаю:
— Да…
Это всё, что удалось мне сказать. Одно слово, вырванное из самой глубины души. Такого унижения я ещё не испытывала, настолько личного, даже интимного. Моя девственность – это не предмет для торгов, это часть меня. Но здесь, в этом мерзком месте, я – всего лишь кусок мяса, выставленный на продажу.
  
Я поднимаю взгляд и замечаю, с каким вниманием она рассматривает меня. Её взгляд скользит по моему лицу, по фигуре, словно оценивая товар. Чувствую, что краснею ещё больше. Мне настолько неловко, что я ощущаю себя голой, выставленной на всеобщее обозрение. Это отвратительно. Я готова провалиться сквозь землю.
— Я – девственница! — громче повторяю я, стараясь вложить в эти слова всю силу своего презрения к ней, и ко всей этой омерзительной, унизительной ситуации. Пусть мои слова станут плевком в её бесчувственную душу.