Поэты и цари
Первая попытка такого рода названа была заговором верховников. 1730 год. Смута умов. Элита толкует в питейных, в садах, во дворцах о модели будущей демократии: какая лучше? Шведская? Английская? Польская? Не подойдет никакая, потому что большинство прошедших через дверь духовных азиатов ее не пустят, как бедную родственницу: ни в свои души, ни в государственные скрижали. Между российскими западниками и Западом всегда будет непреодолимая преграда в виде любезного Отечества и не менее любезного народа, который не возьмет никакая лира и который так и не оценит ни свободу, ни добрые чувства. И милости к падшим никогда не проявит.
«Верховники» – это была часть достаточно безвластного органа: Верховного Совета, который после Петра был чем-то вроде Совета безопасности или теневого Политбюро. Теневого потому, что реальное Политбюро правило, а Верховный Совет пытался «влиять» да строил козни, а правили фавориты и временщики. Долгорукие, Голицын, Ягужинский, Остерман, Апраксин, Головкин, тот самый протогэбульник Толстой, который добывал из-за границы царевича Алексея, а потом участвовал в пыточном следствии. Меншиков, конечно, до своей опалы.
С 1726 года до самого конца верховники, как СПС и «Яблоко», никак ни о чем не могли договориться. Однако, оставшись без власти, они сговорились хотя бы на том, что им не нужно ни самодержавия, ни народности. Худородных петровских «выдвиженцев» они все, кроме Д.М. Голицына, боялись как огня, считали конкурентами и решили раз и навсегда отстранить от серьезных решений и дел. А монарха решено было искать подальше и попроще, чтобы не зарывался и «чувствовал», не мог иметь рейтинга в народе, не обладал бы ни талантами, ни харизмой. Искали второго Василия Шуйского или Михаила Романова, чтоб без опал, без казней, без пыток, чтобы не ждать, что за тобой придут. Иноземцы, послы, консулы, торговые представители Запада, слыша из уст тончайшего слоя западнической элиты толки о шведской или английской модели, доносили своим дворам или главам фирм о реформах и меняющейся к лучшему России. К счастью, эти свободные умы не пытались мысленно примерить польский или английский политический костюм на любезный народ, а то бы и толков не было. Если мерить платье не на себя, а на «массы», то и голым остаться можно.
У Елизаветы, дочери Петра, оставались слишком неоспоримые права на престол, особенно после приблудной Марты-Кэт. У Петра же был некогда брат-соправитель, царевич Иван, тихое тщедушное ничтожество. Он умер совсем молодым, но успел обзавестись детьми. Его дочь Анна Иоанновна жила в Митаве, куда ее выдали за бедного, заштатного курляндского герцога. Она успела овдоветь и была бедна, одинока и очень скучала в своей глухой провинции. Наши умные верховники решили, что такая много не потребует. Ей решено было предложить 100 тысяч рублей содержания в год. И «кондиции», то есть наш вариант Великой хартии вольностей. Войны и мира не объявлять и не заключать; никаких важных дел без Совета не решать; налогов новых не взимать; опалы не налагать, суда не чинить; даже назначений выше полковника не делать. Это была бы конституционная монархия на уровне XIX века… А откуда взялась бы Конституция? А ее готовил самый главный верховник, князь Дмитрий Михайлович Голицын: видно, Голицыным на роду было написано реформаторами быть. В юности он учился в Италии, имел лучшую библиотеку в России и был твердым западником без обезьянничанья; новгородская и тверская старина была ему дорога, и он понимал, что просвещение не в париках и кафтанах, не в пьянстве и блуде, а в умах и в общественных институтах. Он был знатнее Романовых, богат и независим, но служил киевским губернатором, и служил хорошо и честно – в отличие от голых петровских разночинцев. Петр чтил его, но не приближал и не возвышал. С таким соратником и критиком «формальных» реформ было бы неудобно. Вообще неудобно, когда нельзя дать по зубам, а иначе Петр обращаться с подданными не умел.
И вот Дмитрий Голицын приготовил роскошный проект. Впервые Россия вынашивала (даром что случился выкидыш) ту форму институциональной квалифицированной демократии, которую Британия имела с 1265 года с момента открытия в парламенте палаты общин. 1265 год и 1730-й… В среднем наше отставание составило 465 лет, теперь можно подсчитать точно. А князь Голицын предложил очень красивый проект: внизу «шляхетская камора», то есть такой польский дворянский сейм, плюс палата купеческих и городских представителей (палата общин). Выше палат – Сенат (палата лордов) и Совет, еще выше (Президиум палаты лордов). И Анна согласилась на «кондиции», мечтая о блеске и роскоши русского двора. А 100 тысяч были для нее целым состоянием. Но здесь Иуда Ягужинский слетал к герцогине, донес на верховников, что решали-де «без народа» и надо это дело поломать. А наши атаманы-молодцы из Преображенского и Семеновского полков, в том числе и будущий диссидент Артемий Волынский, взяли курс не на конституцию, а на севрюжину с хреном, решив, что верховники их обидели и что лучше в ножки к государыне кинуться, чем терпеть над собой республиканские структуры магнатов. Это была первая в истории России борьба с олигархами. Олигархи (те же бароны, добывшие Англии Charta Magna) были первым пунктом будущего республиканского пути; самодержавие тянуло назад, в феодализм, в вотчины, в «китайский синдром». А семеновские атаманы-молодцы рассудили по-глуповски: вот она, наша матушка! Теперь нам вина будет вволю! И когда Анна приехала и разыграла сцену удивления («Как? Мой народ не знал? Вы узурпировали его волю?») и разорвала кондиции, из окон полезли преображенцы со штыками и саблями, и верховники сникли и замолчали. Все, кроме Голицына, который сказал пророческие слова прямо в пьяные «народные» хари, что, мол, пир был накрыт, но гости оказались недостойны. «И те, кто заставляет меня плакать, будут плакать долее меня». О, сколько раз потом придется это повторять народу, электорату, большинству! В 1825 году, в 1905-м, в 1918-м, в 1993-м, в 2000-м, в 2005-м! Ключевский напишет потом, что в терроре Анны Иоанновны повинны немцы: Миних, Остерман, Бирон. Утешительно, но неверно: свое, родное, заплесневелое самодержавие, свой византийский синдром, своя ордынская злоба, свой сапог, наступающий на лицо человечества. Свой очередной звездный час автократии: реакция на мечты о свободе.
Дмитрию Голицыну отрубят голову в Шлиссельбурге, и пришьют обратно, и замотают шарфом, и похоронят. И объявят, что скончался своей смертью, как когда-то митрополит Филипп Колычев. Другим будет хуже. Долгоруких замучают, Ванечку, друга юного Петра II, четвертуют. Не уцелеет никто. Даже наш Бухарин-Волынский, служивший Анне верой и правдой, поздно спохватится и умрет на эшафоте с отрезанным предварительно языком. В ссылку пойдут тысячи, многих и не сыщут. Дыба, кнут, огонь, казни египетские. А по полям гуляет воронье, а по полям грохочет диктатура.
Аннушка удалась в Иоанна Грозного. Родство душ-с! Не будет ни Конституции, ни осетрины, ни севрюжины. Атаманы-молодцы просчитались. Холопство обеспечивает только хрен. Или редьку, которая не слаще.
ПЕРЕСТРОЙКА И ГЛАСНОСТЬ В ПОТЕМКИНСКОЙ ДЕРЕВНЕ
Анна Иоанновна ушла на тот свет (очень хочется сказать, что отбросила копыта, потому что по методике правления у нее еще можно предположить рога и хвост) cама, от неумеренности употребления роскошного российского харча, икры, семги и буженины. Так в России уходят все тираны (кроме одного Павла I), пресытившись властью и кровью, досыта натешившись над подданными, которые нередко продолжают давиться до смерти на их похоронах, как это было с Иосифом I и последним, отнюдь не Прекрасным. Даже если его отравили верные сподвижники, по версии Авторханова, то слишком поздно эта благая идея им в голову пришла. А на священную особу царицы Анны и вовсе никто не покушался, хотя многие на этом обвинении сложили головы, даже канцлер и фаворит Волынский. Кинжалы, скованные Лемносским богом, о которых грезил Пушкин и которые должны были бы стать «последними судьями позора и обиды» и «тайными стражами свободы», достались в России не тиранам, а реформаторам. Иоанн Грозный и Анна Иоанновна умерли своей смертью, зато Александр II Освободитель пал от рук убийц. Но деспоты еще и верят, что после их смерти ничего не изменится, что они властны над будущим. И здесь они ошибаются. В насмешку над россиянами – лопухами (если не «лохами»), которые так долго ее терпели, – Анна оставила трон младенцу Иоанну Антоновичу, сыну ее племянницы Анны Леопольдовны и выписанного на племя князя Антона Брауншвейгского. Совершенно бестолковая была парочка, ни на что путное не способная. И этим беспределом воспользовалась Елизавета, с которой и следовало бы начинать. «Дщерь Петрова» – это после Аннушкиных штучек котировалось. Тем паче, что тогдашние россияне тоже имели плохую память и также были склонны идеализировать прошлое. Им уже казалось, что при Петре они были счастливыми, великими, национальными и даже свободными. Да еще и немцы действовали на российские комплексы и наступали на имперские мозоли. «Наши» забыли, что русская Аннушка в Митаве не стала иностранкой и что немец Бирон даже пытался ее останавливать и защищал Елизавету, что от идиотской затеи с Иваном Антоновичем он первым пришел в ужас. Если уж великий Ключевский пишет, что немцы расселись вокруг России, как кошки возле горшка с кашей, то что оставалось людям простым, неученым? Только идти на площадь с лозунгом «Немцы, гэть!».