Поэты и цари
ВОЛК НЕ ДОЛЖЕН, НЕ МОЖЕТ ИНАЧЕ
История считает быстро, как компьютер. Казалось бы, такой долгий исторический процесс, века, князья, потом цари, сплошное занудство; в XIV веке Русь сошла со столбовой европейской дороги, с будущей автострады, и поперла сквозь бурелом своим собственным, глубоко национальным оврагом – и вот вам начало XVI века, и даже до Василия III дошло. Хотя Василий этот звезд с неба не хватал. Тот самый Василий, сын вздорной и спесивой Софьи Палеолог (царица и сватья баба Бабариха в одном флаконе). Ради него Иван III лишил наследства своего способного внука от любимого сына. Ведь первая жена великого князя, Марья Борисовна Тверская, была милой, доброй и простой. И сын ее, рано умерший, оставил Ивану III отличного внука, князя-соправителя Дмитрия. Ожидающие нас неприятности могли наступить позже и в менее острой форме. Но Рок обычно находит себе орудия, и как ни бегай от судьбы, она все равно догонит. (Мало было Ивану III византийской традиции, бурлившей в его крови: он еще на этой традиции женился, взяв в приданое за немолодой и некрасивой Софьей злобу, непомерные амбиции, надменность и презрение ко всему славянскому миру, иногда пробивавшемуся травкой под ногами и воскрешавшему в памяти что-то чистое, зеленое, лесное, доброе, застенчивое, похожее на глоток воды из родника или полевые цветы на тихих лугах.) Повторилась буквально русская сказка: злая мачеха Софья возненавидела и сжила со свету внука Дмитрия, чтобы этот добрый молодец не помешал ее тупому и уродливому сыночку Василию. Две мачехи, Софья и История, работали в четыре руки и доработались до того, что к концу царствования Василия (он звезд с неба не хватал, но с автократическим своим ремеслом неплохо управлялся) стало очевидно: Русь, то есть Московское княжество, то есть Московская Орда, от Запада безнадежно и постыдно отстала. История – компьютер всегда последнего поколения, он ловко подсчитывает очки и проводит тестирование. Единый исторический экзамен для всех, и жаловаться некому. Вот только собрали все русские земли в один мешок, завязали веревочку и хотели убрать в кладовку, надеясь на благодарность потомков. Управились с Новгородом; хрустнули под московским смазным сапогом хрупкие сепаратистские косточки. Первые шаги в Котлован, по тоталитарной дорожке, за 200 лет привели к такому краху, что его не мог более игнорировать даже великий князь. Не диссидент, не путешественник с Запада, а глава этой с таким трудом выстроенной вертикали. С верхушечки ему было видней…
Василий, при всей благоприобретенной и наследственной державной спеси, понял, что нужно срочно догонять Запад, дабы над Россией не смеялись иноземцы (а ведь именно в тот момент, когда «свои» замолчали навеки, раздался спокойный, пренебрежительный, брезгливый, хотя и сдержанный от хорошего воспитания чужой смех с иностранным акцентом, не смолкающий до сих пор). Василий был прозорлив, он понимал, что сначала звучит смех, потом организуют экономическую блокаду и налагают санкции; ну а после, когда страна впадает в окончательное ничтожество, приходят иноземцы и звучит такой монолог: «Матка! Млеко! Яйки!» Так было до XXI века, когда впервые успешный и блистательный Запад утратил всякую охоту оккупировать, кормить, воспитывать и наставлять нищий, злобный и отсталый Восток. После залива Свиней в Латинской Америке, Вьетнама, Афганистана и Ирака на Востоке едва ли США и Европа еще раз рискнут спасать от самого себя самим собой угнетенное человечество. Но во времена Василиев и Иоаннов все было просто: veni, vidi, vici (пришел, увидел, победил). Для исторических двоечников такой финал был очевиден и предсказуем. Все это раскусивший Василий оставил сыну Ивану Избранную раду, синклит реформаторов, которые должны были спасать державу и проводить первую в нашей истории вестернизацию. Эта Рада состояла не из царедворцев, но из интеллектуалов. Там были и свои Гайдар с Чубайсом, судьба которых оказалась после не в пример трагичнее судьбы наших собственных. Этих Гайдара с Чубайсом звали Сильвестр и Адашев. Просвещенный монах Сильвестр и просвещенный функционер Адашев, работник царской администрации.
Вначале Иван IV был паинькой: любил жену Анастасию, много молился, много читал, слушал учителей из Избранной рады. Самовластие опасно для монарших, генсековских и президентских душ: в России часто бывало, что, начиная как реформатор, монарх кончал полным мракобесием. Византийская и ордынская традиции принимали его в свои теплые объятия и топили в холодной и мутной воде все «души прекрасные порывы».
Петр I, открывший окно в Европу, заодно распахнул дверь и в Азию: европеизация страны закончилась пытками и казнью для его единственного сына, и в этом он превзошел обскуранта и тирана Ивана IV, который убил своего старшего царевича (тоже Ивана) в порыве гнева, а потом хотя бы месяц плакал и молился у его гроба и даже помышлял об отречении от трона. Реформатор Годунов, отменивший ужасы времен Иоанновых и пославший дворянских отроков учиться в Европу, кончил двойной порцией казней, учреждением сети сексотов и принуждением подданных к особой молитве за свое здравие. После чего Самозванец все равно устроил опустившемуся до тирании Борису сплошной «заупокой».
С таким же результатом сворачивания вестернизации страны столкнулся Александр I, ученик Лагарпа, начавший со Сперанского и республиканских идеалов, а кончивший Аракчеевым и Магницким.
Даже Борис Николаевич Ельцин не избег общей самодержавной участи. Вначале – ликвидация огромного Союза, потом – война за крошечную Чечню; стоило приглашать в советники Галину Старовойтову, чтобы сменить потом ее общество на компанию высокопоставленных лакеев Коржакова и Барсукова… Так чего же требовать от Грозного, чьи университеты прошли за Кремлевской стеной?
Вначале Иван IV проводит либеральную церковную реформу, назначает Адашева и Сильвестра на самые высокие посты; губные избы неплохо смотрелись в качестве то ли полицейских участков, то ли баз и блокпостов ОМОНа; по крайней мере разбойничков ловить стало куда способней; институт первичных присяжных заседателей был представлен целовальниками. Казалось, что создаются некие земства и приближается мало-помалу час великих реформ Александра II, и не придется ждать до 1861 года. А почему бы и нет? Безродно-природные «почвенники» все время колют нам глаза Варфоломеевской ночью. Мол, у нас Иоанн Грозный, а в Западной Европе – Екатерина Медичи, Карл IX, истребление гугенотов, религиозные войны… Но конец XVI века во Франции – это великий реформатор Генрих IV, его вдохновитель Мишель Монтень, и сегодня актуальный философ-гуманист; это Нантский эдикт о свободе совести; это первая в Европе идея о социальных и экономических преобразованиях, потому что, снижая налоги и раздавая коронные земли, Генрих IV добился-таки своей заветной цели: «Чтобы у каждого крестьянина по воскресеньям была курица в горшке». А ведь концы царствований Иоанна IV и Генриха IV почти совпадают. Но мы и в тот самый первый раз не ухватили Запад за хвост, как не ухватили его в этот, самый последний; европейская электричка от нас сбежит впервые в 1564 году, когда Иван Грозный забьется в Александрову слободу и предъявит «гражданскому обществу» Москвы и окрестностей свой ультиматум. Мы останемся ни с чем и поплетемся по шпалам в следующую, годуновскую эпоху, чтобы снова эту электричку упустить. И так будет всегда. Слово «всегда» понимаете ли?
Молодой Иоанн имел богатое и уже единое царство; абсолютную власть; умных советников из Избранной рады; прелестную жену, младенца-сына; он даже снискал военную славу, завоевав Казань, и мог купаться в ее лучах и получать любые почести. У него был друг и наперсник, один из лучших полководцев и писателей эпохи – Андрей Курбский, который сидел вместе с ним за книгами, ходил на Казань, парился в баньке и бегал по девкам. Правда, прекрасная Анастасия умерла рано, но ведь фильм Эйзенштейна, художественно правдивый, был исторически лжив, и никакая «царская тетка» не травила ядом «царскую жену».
У писателя В. Короткевича есть рассказ о белорусской ладье Харона, о загробном царстве и о страшной каре, которой там подвергается царь Иван Васильевич. На вопрос героя, долго ли еще ему страдать, тамошний белорусский Вергилий отвечает, что кара будет длиться до тех пор, пока на земле у него остается хотя бы один поклонник. Не скоро же успокоится грешная душа царя Ивана, тем более что его «alter ego», Иосиф Виссарионович, все еще собирает обильную жатву обожателей.