Поэты и цари
Из-за Николая погибнет Александр Освободитель. Он даст вольности, даст свободу, отменит рабство, но молодежь остановиться уже не сможет. Вера в благие начинания власти будет утрачена навеки в 1825 году. Народники и народовольцы, современники великого Александра, с ним разминутся психологически и полезут на стенку. На тот же эшафот.
А Николай будет царствовать долго и невпопад. Честный трудоголик, он попытается упорядочить дела, станет отцом многотомного уголовного «Уложения» – свода всех законов империи, начиная с Алексея Михайловича. Он разведет кучу бюрократов, привлечет к административной работе даже М. Сперанского, но не как реформатора – как функционера. Из всех канцелярий, предназначенных для установления «ordnunga’а» в империи, современники и потомки запомнят только одну: III отделение, политический сыск, прото-КГБ. Империя застынет в бездушном, механическом консерватизме, как муха в кусочке янтаря. «От сих до сих», регламент, тупые исполнители, копиисты – вот что будет цениться. Мечтать будет запрещено. За безвредные мечтания над социалистическим тамиздатом у себя на квартире в 1850 году (арест – 1849 г.) будут осуждены петрашевцы: сам Петрашевский, Спешнев, юный Достоевский. Церемония имитации расстрела, а затем пожизненная каторга или 20 лет ее же для лидеров, 10 лет для Достоевского – не слишком ли за домашнее чтение? С 1849 по 1874 год студенты вынашивали ненависть к власти и монархии, и когда народники пошли в народ, они пошли мимо Александра II, сквозь него, против него. Обрекая на казнь и каторгу декабристов, детей века и екатерининской перестройки, Николай подписал смертный приговор своему сыну, такому же мечтателю и идеалисту. Пять виселиц. Имитация публичного расстрела на Семеновском плацу. И та бомба, которая настигнет Александра.
Николая запомнят по негативу: признал Чаадаева сумасшедшим, подавил в 1830 году Польское восстание; и, главное, пересол в регламентах и боязнь творчества как чумы привели к позорному разгрому России в Крымской войне. А ведь Николай только и думал об армии, об обороне. Увы! Размышления и внедрение оных на уровне военщины и милитаризма, после отправки на каторгу героев 1812 года, не помогают выиграть войну. Ни Кавказскую, ни Крымскую. Ведь Николай еще в свое царствование бесплодно воевал на Кавказе. С Ермолаевым, консерватором в квадрате, на пару. Это мертвое царствование началось со смертной казни, смертельным поражением страны оно и закончилось. Разбудив свою образованную молодежь к вечной войне против государства, государство это заснуло летаргическим сном. Но ему приснились кошмары, потом перешедшие, как Фредди Крюгер, в явь.
ШОССЕ ЭНТУЗИАСТОВ
Ленты традиций
Это было так давно, что Русь можно было считать просто тинейджером: голенастым подростком, неуклюжим, любопытным, открытым всем мировым поветриям, не отвечающим за себя, эгоистичным и упрямым. А Москва была просто поселком городского типа, такой слободой на семи холмах, глухой провинцией. Основал ее плохой по стандартам Киевской Руси князь. Юрий Долгорукий был князем склочным, драчливым, беспокойным. Не умел богатеть, не давал обрасти жирком и другим (своим дружинникам и горожанам) – вечно таскал по походам. Такой вот экстремальный туризм. А пользы никакой, кроме сувениров и места в летописи (в летопись чаще всего попадали склочные князья – они обеспечивали событие, интригу, «картинку»).
Еще не заглохли амбициозные проекты князей киевских, черниговских, псковских, новгородских. Самый интересный проект назывался «Сделаем Русь святой». И никогда, наверное, она не была так близка к этому идеалу – великодушная, добрая, христианская, жившая на свободе сама и не угнетавшая других, сытая, обутая, одетая, без самодовольства и ксенофобии, земля политического убежища. Святые, надо вам сказать, – это не злобные фанатики, а милые, воспитанные, просвещенные и умеющие стоять на своих ногах люди. Не в лохмотьях. Умытые и причесанные. Зарабатывающие себе на хороший обед и модный кафтан (сарафан, ферязь, зипун и прочее).
Феодальная княжеская конфедерация дошла до самых глупых военных конфликтов, вроде битвы при Липице 1216 года: 9 тысяч убитых черт знает из-за чего. Но механизм земельной дифференциации работал: офицеры из дружины, младшие и старшие командиры нанимались на службу только к успешному князю – умному, рачительному, щедрому. Хорошие ремесленники искали своего рода офшорную зону с низкими налогами, эффективной защитой от врагов (половцы и склочные князья-хулиганы) и обширным рынком (в бедных княжествах кому были бы по карману изделия этих самых ремесленников?). Купцы искали того же. Художники, архитекторы (пока только для храмов) жались к богатым и просвещенным князьям: для искусства нужны деньги, свобода творчества и хороший вкус у князя-мецената.
Этот сквозняк, ветер странствий, свобода передвижения ремесленников, купцов, дружинников-контрактников, свободных крестьян (им тоже нужна была защита от набегов, низкие налоги и рынок) делали Русь эффективной. Да и князья не засиживались при профнепригодности. Новгород вообще приглашал князя «на работу» со стороны как топ-менеджера, ибо это была республика, менее просвещенная, чем Афины или Рим, но более сытая и более свободная. И без рабов, без плебса, без социальной розни поначалу.
Да и другие города Руси (и Киевской, и Владимирской, и Суздальской) могли запросто «уволить» своего князя, и даже без выходного пособия. Если плохо справлялся со своими обязанностями. И нанять другого. Дело в том, что князь владел землей, а не людьми. Он-то был сеньор, но они не были его вассалами! Волюшки на Руси было от пуза. Так что князь не мог позволить себе быть дураком или трусом. И пенсий с пособиями не с кого было спрашивать. И на Чубайса не свалишь: он должен был родиться через восемь столетий. Завязывался в тугой узел наш национальный характер. В него вплетались разноцветные ленты традиций.
Славянский след
Славянская традиция стояла у нашей колыбели, она же закроет нам глаза. Это была традиция воинов, которые не стали забияками и при первой же возможности перековывали свои мечи на орала. Славяне отлично защищались, но не стремились к строительству «империи зла». Однако новорожденному сыну в знак признания и отцовства воин клал в берестяную колыбель свой меч. Славяне единственные в Европе не знали пыток (наши славяне, восточные). На Руси до XVI века даже тюрем не было. Был «поруб», что-то среднее между погребом и чуланом. Одноместный, в основном для недружественных князей, пока не договорятся или не выкупятся.
Правда, восточнославянская традиция была коммунитарной: слишком много волн кочевников из степи обрушилось на Русь, от киммерийцев в Х веке до н. э. до половцев в Х веке н. э. Скифы, сарматы, печенеги, те самые «неразумные хазары»… Вплоть до последней войны, до цунами, смывшего все будущее и благополучие Руси, до монголов ХIII века. Эти волны унесли нас в открытое море от берегов греческой и римской цивилизации, хотя в V веке до н. э. и III веке мы уже приникли к этим истокам пересохшими от степного ветра губами. Рим дал бы нам правовую традицию легитимности, отсутствие которой в наших генах ощутимо до сих пор. Эллада дала бы нам институциональную гражданскую свободу вместо хмельной, непричесанной вольности, письменность, историю, философию, ораторское искусство.
Коммунитарная традиция совместной обороны, отпора, коллективного выживания была губительна. Из «верви» – группы поселян с круговой порукой и общим полем – потом получится община, о которую разбились усилия реформатора Столыпина, пытавшегося создать фермеров-индивидуалов. А община плавно перейдет в коммуналку и колхоз. Это рок. Нам не хватало индивидуализма, эту недостаточность навязала Руси полувоенная жизнь – вечно на бивуаках, за частоколом, из огня да в полымя.
Степь не только идет войной на наш лес и на наши полянки (отсюда поляне и древляне: место первой прописки племен становится именем). Она смешивается с нами и дает традицию Дикого поля, традицию запорожцев, анархистов и гражданской войны, традицию, бросавшую нас то к Стеньке, то к Емельке, то на Сенатскую площадь. Традицию Смутных времен и революций.