Влюбляться запрещено (СИ)

— Егор… — мягко журит меня педагогиня, тогда как класс ржет. Не такие уж они и зануды, скажу я вам. — Чего вы, молодой человек, так упорно добиваетесь? — вопрошает с хитрым прищуром.
Филатова продолжает полыхать. Я тоже, но при этом держу фасон.
— Кто знает… — хриплю, лениво сдвигая плечи назад. — Может, жду, что самая уникальная скрипка покинет насест, преодолеет трескучее пространство и совершит попытку пришвартоваться о мою голову. Было бы занятно.
  
Класс гогочет.
Каролина Натановна улыбается. Это вам не учиха по пению. Та меня с натугой выносит. Перманентно бухтит: то я в хоре давлю громче всех, то юмор ей мой помойный. Сутулая кляча будто не понимает, что эти психи меня только подзадоривают. Ясен пень, не так, как взгляды лакшери-мыльницы, но все же.
— Давайте как-то без этого, — взывает педагог без какого-либо давления, понимая, что я шучу.
А вот Немезида… Немезида в бешенстве теряет маски.
— Слишком нежная вещь для противотанковой башки, дубина, — бомбит, столь свирепо сверкая глазами, что будь я даже из титана, расплавила бы.
«Фурия», — думаю, ухмыляясь.
А раскрученная на эмоции Филатова с такой резвостью пристраивает под подбородок скрипку, что остается лишь поражаться, как ее тонкая, блин, шея этот финт выдерживает. Смычок на струны не менее агрессивно падает — самка богомола на высоковольтке, чтоб ее. Миг, и заискрит. Я прям вижу, как роскошные волосы Королевы взмывают с дымком вверх и превращаются в тугие пружины.
Паганини, как вещала Каролина Натановна, за необычайно искусную игру получил клеймо скрипача дьявола. Мол, простым смертным такой левел не светит.
Допустим.
А как обозвать Филатову, если она шпарит так, словно обогнала маэстро на повороте?
Копать мой мозг, что за резня по нотам? Лютый разгром.
Сижу, типа мне по цимбалам. Нога на ногу — чертов берц размазывает по колену грязь. Пальцы безалаберно таскают крючки, долбят люверсы и трут грубые швы. На харе карикатурный угар — лоб ноет от сбитой кожи, заломленную бровь дергает нерв, губы держит мерзкая ухмылка.
Но взгляда с Немезиды не свожу.
За ребрами, как под капотом техно-монстра на пределе конских сил — все ревет и вибрирует. А стоит яростно мечущей по струнам Филатовой ворваться в си-минор и шарахнуть ударным пассажем прямо в адское фортиссимо [18], внутри ко всему становится темно и тесно. В раздутое сердце, чтоб его, засаживает электричеством. Ток проходит сквозь мышцу, кровь, кости и фигачит в голову. Там — резонанс.
Как она это исполняет???
С видом вселенского превосходства исключительно виртуозно шурует смычком по струнам, заставляя их, будто живых существ, кричать, визжать и выть. Ощущается так объемно, что в какой-то миг кажется, будто этот рок-концерт вспарывает мне грудак и заполняет все имеющееся пространство.
Чтоб ее…
Каждое мало-мальски ясное крещендо — падение в сорванной кабине лифта. Каждый рывок в верхний регистр — нырок в ледяную воду. Каждая кульминация — детонация, что раскалывает не только воздух.
Рубает по полной.
Слежу за стремительными движениями умелых рук, за неукротимо бьющимся в одном ритме с композицией телом, за неотстающими от них прядями длинных волос. Слежу, не моргая. Внутри, вразрез скучающе-насмешливому фасаду, в каком-то одуряющем джаз-бенде то фонтаны хлещут, то взрываются вулканы.
Острый, как сирена, писк… и тишина, словно все звуки высосало вакуумом. Только мое сердце молотит. Разгоняясь, ждет нового удара. И тот, ясен пень, следует, едва Филатова своим чертовым взглядом мажет.
Знает, что хороша, гадина. Думает, что я, чтоб ее, как какое-то пресмыкающееся, забьюсь в конвульсиях восторга. Но я же не стану. Нет. Не то воспитание. В чем-то полуживой, в чем-то полусырой… Но воля железная. Не выдам, что вставило. Флаг ей.
— Гляньте-ка на это личико… Великая показушница свято верит, что крутит шоу не хуже Паганини, — тяну с едким кайфом, безжалостно обнуляя филигранное мастерство Немезиды.
Вспышка в стекле убийственных глаз Филатовой раскручивается как залп, что уже взвился в воздух, чтобы, достигнув определенной высоты, рвануть. И все же… Она сдерживается. Вздрагивает — от злости, вестимо, — но сдерживается. Тряхнув инструментом, цепляется взглядом за педагога.
Кто-то другой меня бы тупо вышвырнул. Но Каролина Натановна терпит мои тухлые комментарии в сторону Немезиды с такой благосклонностью, будто я ей за это приплачиваю.
— Агния, — обращается к мыльнице. И в расчете, не замарав рук, убить двух зайцев, начинает нахваливать: — Блестяще исполнено! Очень выразительно, с точной передачей характера, эмоционально убедительно и при этом технически чисто. Это именно то, чего я от тебя ждала! Великолепный контроль силы и тонкости. Потрясающая энергия. Образец для класса!
Нахваливает по существу, конечно.
Но я же загоняю себя в этот цирк не ради того, чтобы молчать. Крутанув на запястье тот самый браслет, который паскуда, после двух неудачных попыток присвоить, из гнусного принципа пометила драной надписью: «Агния — моя♛», фокусирую на этой чертовой королеве жесткий взгляд.
— А по мне — плоско. Басов бы навалить. Может, тогда качнет, — отгружаю с подчеркнутой легкостью, будто именно мое мнение тут решает все.
Пусть электричеством волосы Филатовой не вздернуло, но от ярости они явно шевелятся.
— Зависть — вот имя пса, что гавкает во тьме, не в силах заглушить музыку небес, — высекает раззадоренная мурчалка высокопарным и, безусловно, стервозным тоном.
Редкий экземпляр же. Змея первородная.
Еще и смычком орудует так, словно это палка для колдовства.
— Прикрой лавочку, если планируешь вернуться домой в заводской сборке, — выдаю без какого-либо азарта. Ровно. — И рифмы тупые, давай, сворачивай. Не твое. Вторым Шекспиром, как и вторым Паганини, тебе не стать. Медалюга, — последнее с чуть большим нажимом выбиваю, чисто, чтобы расставить акценты.
Она в ответ, не стесняясь общества, ту самую рифму толкает:
— Дебилюга!
Я ржу. Доволен, что сорвал покровы. Пусть все видят истинный облик «королевы».
— Чет совсем куцо, Филатова. Словарь закончился?
— Соразмерно твоему уму!
Это тоже не задевает. Мимо.
Пусть дымит.
— Еще померяемся? — задвигаю, подмигивая.
Немезида багровеет.
Черт знает… Это новый уровень гнева? Страх? Или безумная решимость? Явно не смущение.
— Так, ну хватит… — встревает Каролина Натановна, когда нас в переглядках уже вовсю несет.
— Нет, — отрезает офигевшая Немезида, сверкая глазищами. — Пусть сыграет! Пусть покажет, что лучше меня!
Лямбда.
В этом чертовом классе каждая тварь знает: я на скрипке, что медведь на балалайке. Шуму выше крыши, а толку — мизер. Но винтажная — не потому что древняя, а потому что при жизни своей уже бесценная — статуэтка ждет.
Ситуация — кастрация.
И все же делать нефиг. Сражаться призван до последнего.
Так что встаю и иду к бешеной дуре.
— На твоей скрипке буду играть, — заявляю, окружив и нависнув, чтобы отжать территорию. — Сюда дай, — пускаю руки в ход, чтобы заграбастать злополучную штуковину.
— Что?.. — задыхается Филатова. В замес врубается не сразу, но скрипку держит без послабления. — Ничего я тебе не дам! Это… Это мой инструмент!!! Не прикасайся! Ты грязнолапая горилла! Олух царя небесного! Сло-о-он!
— Скрипка — вот вообще не твое, Немезида. Как ты сама отметила, слишком нежная вещь, — припечатываю с ухмылкой. — Ты как доярка в сельклубе на концерте. Как бухой дед на поминках. Мясник на базаре. Чуть струны не выдернула, так нарезала. Искусством тут и не пахнет. Так, психоз.
  
Осознаю, что крайне сильно перегибаю. Но то, что это самое искусство проявится в реале — не допускаю. А потому, когда Филатова врубает так званное фортиссимо, тупо шизею.
— НЕ-НА-ВИ-ЖУ! — вытягивает она ором на чрезвычайно высоких нотах. Стекла дрожат. Воздух сгорает. Класс исчезает. Сразу после рева фурия переводит дыхание и, будто следующую передачу включит, маниакально приговаривает: — Получай! Получай! Получай!