Пустое сердце Матвея (СИ)

— Да ты и не собирался небось!
— Ну-ну… — его голос стал жестоко равнодушным. — Хорошо. Считай, как хочешь.
Нажав отбой, он перевел телефон в авиарежим и убрал в карман.
Вытянул перед собой руку. Пальцы больше не дрожали.
Лера наверняка сейчас плачет. Как всегда.
Ее слезы — необходимая плата за усмирение яростного огня в крови.
Когда-то женские слезы буквально разбивали его сердце.
  
Если мама начинала плакать, он не знал, куда деваться. Хотелось пойти к отцу и ударить за то, что тот так спокоен. Он был готов абсолютно на все, лишь бы она больше не плакала. И клялся себе, что никогда не позволит своей женщине плакать.
Но жизнь оказалась сложнее.
Когда Лера впервые расплакалась, он чуть не свихнулся. Сейчас уже не вспомнить, из-за чего они поссорились, но за прошедшие годы он не смог забыть чувство бессилия, которое испытал тогда. Никакие извинения не помогали. Попытки обнять наталкивались на агрессивный отпор.
Он выбежал из дома и купил на последние деньги самый большой букет, что смог себе позволить. Вернулся… и не смог попасть в квартиру. Дверь была заперта.
Лера рыдала там, за дверью, и кричала, чтобы он уходил. Раз бросил ее, когда ей было так плохо, пусть убирается.
Он не справился. У него не получилось стать сильным мужчиной, который защищает свою женщину от жестокого мира. И это злило — безумно. Только вот на кого он злился, если виновен был только сам?
Она все-таки открыла дверь через час или два.
Все это время он ждал, сидя у двери с дурацкими розами на коленях.
Увидев букет, Лера бросилась ему на шею, просила прощения, снова рыдала.
Поставила цветы в вазу. Извинилась за то, что стало причиной ссоры.
Ластилась к нему, целовалась, не отлипала весь вечер.
Проблема была решена.
Но внутри него остался кратер с выжженной землей, который еще несколько дней тлел, испуская ядовитый дым.
Лера же вела себя так, будто ничего не произошло.
Беззаботно щебетала, лезла с нежностями, кормила чем-то вкусным.
Предлагала посмотреть кино или сходить куда-нибудь погулять.
Это было так странно.
Он вывернулся наизнанку, стараясь ее утешить.
А для нее все прошло без следа.
В следующий раз история повторилась. Ссора, слезы, бессилие.
Цветы.
Дверь она в этот раз не запирала.
Объятия, поцелуи, нежности.
Дымящийся кратер и беззаботное щебетание.
Кроме цветов помогал шоколад.
Красивые сережки. Новые туфли. Обещание больше никогда не общаться с симпатичной коллегой. Обещание больше не возвращаться со встречи с друзьями под утро.
Надо было просто дать ей то, что она хотела — и она переставала плакать.
Так просто.
Слишком просто.
Она могла добиться чего угодно, просто заплакав.
А он часами и днями потом глотал ядовитый дым.
Но и у нее было слабое место. Ее тоже было легко довести до слез.
Нащупать болезненную точку и едва-едва ее задеть. Почти случайно.
Когда он произносил нужную фразу, Лера дергалась, как будто получала реальный, физический удар.
И — разрывалась на куски, словно бумажный японский фонарик.
Неровная прореха в ее душе расползалась, выпуская наружу много-много слез, много слов, много чувств, рассыпающихся разноцветными стеклянными шариками.
Красивыми.
Ему нравились ее эмоции.
И нравилась власть над ней — имеющей власть над ним.
Перевернуть эти качели оказалось так легко! Всего парой фраз.
Естественное мужское желание — власть над женщиной.
В конце концов, разве не этого они все хотят? Чтобы мужчина был сильнее.
Это работало не только с Лерой.
Его власти подчинялась любая женщина.
У всех есть слабые места.
Матвей улыбнулся сам себе и развернулся, возвращаясь под навес.
Марта пила отвергнутый глинтвейн. Уже остывший.
Подняла вопросительный взгляд, когда он подошел.
— В восемь вечера собирается закрытая встреча для топ-менеджеров. Хочу, чтобы ты пошла со мной, — сказал Матвей, забирая с кресла свой испорченный вином свитер.
— Зачем? Я же не топ-менеджер.
— Во-первых, станешь, если проект окажется успешным. Во-вторых, пока пойдешь в качестве моей спутницы.
— А если я откажусь, чем на этот раз будешь шантажировать? — фыркнула она.
Но сейчас у него не было настроения поддерживать ее детсадовский бунт.
— Ничем, — равнодушно ответил Матвей. — Но выбор у тебя небольшой. Или караоке-батл с бухгалтерией, или коктейль-пати со мной.
— Хорошо, — кивнула Марта. — Я пойду.
У нее тоже есть слабые места. У всех есть.
  
Марта. Четырнадцатая глава
 
Без пятнадцати восемь в дверь домика постучали.
Я как раз наносила последние штрихи, пытаясь с помощью фена, местной плойки и расчески изобразить что-то вроде укладки.
Переодеться не успела, поэтому открыла Матвею в халате и тапочках. По-хорошему надо было заставить его мариноваться до восьми, но конец ноября все же не располагал к ожиданию на улице.
Тем более, в том виде как он пришел — в строгих брюках и белой рубашке. Без галстука и пиджака. Формально и неформально одновременно.
В руках у него была плоская золотая коробка, перевязанная алой лентой. И букет из нескольких десятков густо-бордовых роз на длинных стеблях.
Мой рот, открытый, чтобы высказать ему за досрочное появление, так открытым и остался.
Сказать было нечего. Розы? Серьезно?
Матвей протянул их — пришлось взять.
— Мне их с собой на вечеринку брать? — осведомилась я, оглядываясь. — Вазы тут, кстати, нет.
Матвей молча пожал плечами и следующей протянул коробку. Розы пришлось отложить на раковину.
— А это что? Тоже мне? Э-э-э-э…
Я открыла крышку и в изумлении уставилась на алый шелк внутри.
— Платье, — сказал Матвей. — Я подумал, что ты могла не взять с собой ничего подходящего.
— И ты решил купить мне платье? — Еще раз уточнила я очевидное. — К тому же без туфель. Идти пришлось бы в кроссовках.
Я еще подозревала, что и фасон типа «ночнушка», весь такой из себя обтекающий и откровенный. Именно такие платья дарят мужчины из рилсов, приглашающие на свидание «элитных» девушек.
— Тебе не нравится? — Матвей поднял брови.
— Спасибо, но у меня есть свое. И туфли тоже. Подожди на улице.
Мое платье было темно-синим, из мягкого крепа, длинным и закрывающим плечи.
Оно мне очень шло, но это было не главным. Главное — в чем я себя ощущала, как в байковой пижамке моего детства, только еще и выглядела потрясно.
Ну, а туфли… Эти белые туфли с ремешками, украшенными стразами в свое время поразили меня тем, что в них можно было ходить больше часа и не уставать. Я купила сразу несколько пар на всю оставшуюся жизнь.
Коробка с алым безобразием осталась лежать открытой рядом с забытыми на раковине розами. Когда я вышла, Матвей не прокомментировал мой наряд даже вежливой ложью о том, что я хорошо выгляжу. Лишь подал свой локоть, который я проигнорировала.
Музыка из общего зала гремела на всю базу отдыха. Судя по всему, там решили совместить караоке-батл и дискотеку, так что завывания женским голосом про «НОЧЬ! Что за странная свобода! От заката до восхода!!!» сменились фальшивым мужским тенором, жалующимся на то, что это его последний день на «Титанике».
К счастью, мы обогнули самое шумное место и по дорожкам, освещенным лишь туманно-белыми шарами, прячущимися у подножия деревьев, отправились к другому зданию.
Шары мне понравились — они светили только под ноги, не давая споткнуться, но не мешали любоваться звездами на неожиданно ясном для ноябрьской ночи небе.
Пару раз я так засмотрелась, что чуть не споткнулась, и Матвею пришлось придержать меня сначала за локоть, а потом — приобнять за талию, иначе я полетела бы кубарем в холодную мокрую листву.
  
Второй момент был напряженным. Все как положено — участившееся дыхание, твердая рука, обжигающая через ткань, глаза в глаза… И вы начинаете целоваться.