Икосаэдр 2.0 (СИ)

— Ну и что? Как это связано?
— А то, что они только выживших проверяли. А те, которых сбили — не проверяли. А броню надо в другом месте лепить! Вот мы с тобой, тврщ капитан, выжившие, по себе и судим. А их, считай, уже всё, нету…
— Сплюнь! Умный нашёлся. Трупы не найдены. Найдём ещё.
Грохот строительной техники всё приближался — к отбойному молотку теперь прибавился нудный гул экскаватора и компрессоров, откачивающих воду.
  
Прямо перед капотом автомобиля пробежал товарищ майор, начальник городской полиции — без фуражки, с приспущенным от жары галстуком. Отыскал среди рабочих командира и принялся что-то гневно объяснять, размахивая руками. Затем вернулся и пробормотал, проходя мимо выходящих из машины Нурдинова и Сабырбекова:
— Пятый прорыв у них… А у меня четвёртый пропавший без вести за неделю! А они долбят! Нельзя быстрее, что ли?
— Как четвёртый? — опешил Нурдинов.
— Вы где, мать, прохлаждаетесь, задолбал! Летучка!
На летучке собрали всех следаков, которые были. На этот раз пропала девушка — Токтанбаева Фатима Машрабовна, две тысяча первого года рождения, замужняя, продавщица в супермаркете.
Никаких зацепок. И — точно также замолчавший телефон.
— Никаких идей, я так полагаю? Нурдинов? Если ничего не придумаете за неделю — уйдёт в область.
Остаток пятницы тянулся вечностью. Опросы родных, осмотр места работы, дома и прочего. Запрос координат телефона.
— Ну его нахрен, — резюмировал Нурдинов. — В область — так в область.
Капитан твёрдо решил не работать в выходные.
Но разговор про системную ошибку не выходил из головы все выходные. Сороколетний бобыль-холостяк, он пытался отвлечься — съездил к племяннице, заехал на дачу к отцу. Посидел в соцсеточках, разгоняя за политику в чате однокашников, посмотрел половину четвёртого сезона «Твин Пикс», ещё больше нагнав жути и напомнив себе о работе.
Возникла идея позвонить Сабырбекову, спросить, как дела, и удалось ли чего накопать — был сделан резонный вывод, что подчинённый последовал примеру и активно отдыхает, занимаясь загородным туризмом, потому звонок был отложен до понедельника.
А когда лёг спать в ночь на понедельник, отдохнувший и крепко поевший перед сном, приснилась ему дева в синем одеянии. Полупрозрачная, золотоволосая, с лебедиными крыльями за спиной. идущая по тротуару безлюдной улицы, не касаясь босыми пальцами грешной земли.
— Эгис Шындар, — произнесла она. — Пики-близнецы.
— Кто ты? — беззвучно спросил Нурдинов.
— Умай, — сказала она, развернулась и ушла, растворившись в сумраке ночных фонарей.
Тенгрианская богиня плодородия, смутно вспомнил Нурдинов. Он побежал за ней, сверкая неожиданно босыми пятками, больно царапая ступни об асфальт.
Улица закончилась тупиком. Он уже хотел было развернуться и уйти, но в конце улицы сверкнуло в темноте что-то. Подойдя ближе, он увидел штыковую лопату, воткнутую в землю. На куске металла виднелась проржавевшая, гнилая цифра «пять».
— Пять, — проборомотал он. — Пять… чего? Прорывов за неделю?
Пять прорывов за неделю. А пропавших без вести только четверо. Руки дёрнули деревянный черенок, и струя воды фонтаном вонзилась в лицо.
Нурдинов рывком проснулся. На часах четыре ночи, за окном темно. Набрал номер Сманалы уулу Сабырбекова.
Телефон был недоступен. Кое-как накинув одежду, он принялся рыться в чулане и откопал в итоге совковую лопату, старую, советскую, оставшуюся от отца. Прыгнул в машину, кинув инструмент в багажник, и на последних литрах домчал до центральной площади.
Припарковавшись чуть ли не поперёк пустой ночной улицы, достал лопату, перешагнул полосатую ленту, отделившую мир мёртвых от мира живых, и принялся копать свежепритоптанную рыхлую землю над позавчерашним прорывом трубы. Сначала истошно, быстро, но потом одумался и стал действовать аккуратнее. Спустя пару минут земля замычала, заныла, лопата упёрлась в что-то твёрдое, что зашевелилось, разогнулось и оказалось ногой в полицейских брюках.
— Сманалы… племяш, — захрипел Нурдинов, бросил лопату, принялся грести комья земли руками.
— Не трогай его, — послышался властный голос за спиной.
Рука тут же влетела в кобуру, ствол табельного уткнулся в фигуру в тёмном капюшоне, стоящим наверху, на краю полузакопанной ямы.
Вихри закрутились за спиной незнакомца, песок и грязь ударили в лицо, резкий порыв ветра вырвал ствол из ладони капитана. К фигуре незнакомца присоединились ещё четверо — все они оформили пентаграмму, в середине которого стоял он, капитан местной полиции и его похороненный заживо сослуживец.
— Кто ты⁈ — заорал Нурдинов, закрывая лицо одной рукой, а второй тщетно пытаясь вырвать Сабырбекова из подземного племя.
Главарь скинул капюшон. Это был Аттокуров Акжол Кутманович, директор городского водоканала; его верные приспешники, тёмные адепты неведомого культа сомкнули руки, и песок с землёй устремились в яму.
— Оставь его и уходи, — произнёс бесцветный голос. — Эрлик просит. Эрлику нужна жертва. Силу воды может побороть только сила земли. Один всегда должен быть принесён в жертву — без того система не будет работать. Не совершай ошибку!
— Ошибка — это ты! — воскликнул Нурдинов, разогнулся в полный рост, и столб красного пламени, вырвавшись из его ладони, в клочья разметал землистую мглу.
Именно так родился воин Света — первый казахский супергерой.
 Черная весна 
Мариша повязала платок, вышла из избы, подошла к забору, посмотрела в сторону горизонта.
Солнца не было и никогда не будет здесь. Она подсознательно уже понимала это. Но привычка смотреть утром в сторону, где, по ее мнению, должен быть восток, надежда увидеть рассвет осталась как рефлекс, бледный проблеск прошлой жизни. И как слова из песен, которые они пели на работе.
Вернулась в дом, взяла ведро и пошла к речке. Зачерпнула пыль, вернулась домой, по дороге срывая свежие угли с засохших веток. Разогрела пыль на плите, бросила угли в чайник, заварила чай.
После угольного чая стало чуть лучше, спокойнее, хотя тревога, привычное состояние обитателей колхоза, осталось. Как хорошо, что у нее есть эта пара утренних часов! У многих колхозниц нет и такого.
Корова тихо постучалась трухлявым рогом в дверь сеней, Мариша вдруг вспомнила, что корова не доена. Открыла дверь в пристрой, сунула бадью под рваное вымя. Свежая скорбь, сочащаяся через черные ребра, наполнила бадью до краев. Это хорошо — блины, если удастся дожить до вечера, будут жирными, сочными.
Едва смешала с прахом и поставила опару, как пришла пора идти на работу, и Мариша собрала котомку сухарей, налила пыль в крохотную фляжку и зашагала к колхозному полю.
Вчера они закапывали картофель, а сегодня пришла пора его откопать, чтобы собрать в огромные мешки и отнести к огромным печам. Завтра его испекут, десятую часть съедят и отнесут через неделю угли обратно, чтобы закопать в землю. Каждый раз съедобного оставалось все меньше, все меньше углей напитывались пылью, и если две тысячи смен назад нужно было оставлять две трети, то сейчас — девять десятых.
Через полчаса бабы на поле затянули песню:
— Черный ворон, что ж ты въешься…
Под песню стало работаться чуть веселее, они откапывали вчерашние клубни, кидали в мешки, иногда смотрели друг на друга, пытаясь отыскать искру света в глазах.
— Между Землей и небом — война…
На перерыве они сели в овраге, стали жевать сухари, запивая пылью.
— Что там? — вдруг спросила Мариша. — Там, за речкой, за черным лесом, за горизонтом?
— Другой Колхоз, — сказала Светлана.
  
— Ты была там?
— Нет, там никто не был, — раздраженно ответила Ленка, влезая в разговор.
В ее смуглых, как уголь, волосах застряли пылинки.
— Даже Председатель?
— А тебе какое дело, куда он ходит? Да и почем мне знать!
Бабы в овраге засмеялись — хриплым, прокуренным смехом.
— Как не знать, когда к тебе, Галка, каждую ночь Председатель ходит!