"Фантастика 2026-13". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)

– Это он заставил вас – мой дед?
– И меня, и Валерьяна, надо думать, тоже. Тот вершил свои чёрные дела явно по его наущению.
– Да ведь мой дед был мёртв, пока Валерьян не оживил его своим заклятьем!
– Был мёртв? – Иванушке показалось, что отец его невесело усмехнулся. – А я вот в этом не уверен. Знаю только, что он пятнадцать лет не был жив. И уж вовсе я не уверен, что он теперь упокоился.
  
– Но Валерьян произнёс нужное заклятие!..
– Я знаю, – сказал Митрофан Кузьмич. – Твой дед велел мне запереться в церкви, чтобы я не навредил вам с Валерьяном. И я оттуда за вами наблюдал. Но, как видно, заклятие это не могло воздействовать на таких, как я. И как твой дед.
– Но как же вы, батюшка, вошли в храм? – изумился Иванушка, которому стало ясно: запах ладана, исходивший от отца, отнюдь ему не померещился.
– У меня имелись при себе ключи, я же церковный староста. Точнее, был им.
– Я не о том! Разве такие, как вы… Не вполне люди, я имею в виду… Разве такие способны переступить порог храма?
– Выходит, что способны.
– А мой дед? Неужто и он в храм заходил?
– Нет, о себе он сказал: ему туда путь заказан. У церковной паперти мы с ним тогда и расстались.
– И куда он пошёл?
– Этого я не знаю.
– Может, он вернулся в склеп? Укрылся в своей гробнице?
– Нет, – Митрофан Кузьмич покачал головой, – там его точно нет. Я видел, как Валерьян сбросил в колодец тело Мавры. И, когда я понял, что полиция захочет извлечь его, нырнул туда за ним сам. Тогда и потерял сапоги… А потом я уложил и бедную Маврушу, и человеческие кости из колодца в пустой саркофаг твоего деда. И возвратил на место крышку. Надеюсь, снова её поднимать никто не станет.
11
Только одному обстоятельству Иван Алтынов мог порадоваться: объяснение с отцом избавило его от необходимости возвращаться на Духовской погост. По крайней мере, сегодня он не планировал идти туда. У него имелись дела поважнее. Если его дед не вернулся в склеп, на ложе своего мнимого упокоения, то оставался ещё один возможный вариант его нынешнего местопребывания. Но, прежде чем проверить свою догадку, купеческий сын должен был сделать кое-что другое.
Он не мог никого пустить на голубятню, так что ему пришлось самому всё там вычищать. То, что осталось от его голубей, он смёл в старый мешок и зашвырнул его в жестяной бак с кухонными помоями. А когда с этим закончил, то принёс из садового сарая цепь с амбарным замком, стянул ею скобы на дощатой дверце голубятни и замкнул замок на ключ. На какое-то время такой меры предосторожности должно было хватить. Да и в любом случае даже кадавр не сумел бы без лестницы спуститься с высоты в двенадцать аршин, не переломав себе костей. А лестницу Иван не просто убрал – отнёс в сарай и приткнул её там в самый дальний угол. После чего отыскал садовника Алексея и дал ему строжайшее указание не подниматься самому на запертую голубятню и, паче того, не пытаться её отпереть или кого-либо туда пустить.
– Нынче ночью, – сказал ему Иван, – кто-то пробрался на голубятню и выпустил всех моих птиц. А может, и не выпустил – украл. – Купеческий сын сам удивился тому, как легко слетела с его уст эта ложь. – Так что теперь я не смогу их никому раздать. Но ты скажи тем, кто придёт сегодня к нам за птицами: я выпишу новых голубей и всем подарю по паре. Ты только составь для меня реестрик, сколько человек желает их получить.
– Да вот ещё придумали, – начал было ворчать Алексей, – птиц выписывать для всяких оглоедов! Может, кто-то из них вашу голубятню и обокрал!..
Но потом он перехватил взгляд Ивана, осёкся на полуслове и быстро сказал: «Хорошо, я сделаю, как вы велите!» И поспешил в дом – за бумагой и карандашом для составления списка.
Иван Алтынов тоже вернулся к себе в комнату. И не только для того, чтобы умыться и переодеться после возни на голубятне. Примерно час он потратил на изучение красного гримуара, доставшегося ему от Валерьяна. И только после этого спустился вниз и, отыскав Лукьяна Андреевича Сивцова, спросил, имеются ли у кого-нибудь подробные планы алтыновского дома на Губернской улице, включая его подвальную часть. И старший приказчик, явно уже переставший чему-либо удивляться, менее чем через десять минут эти планы для молодого хозяина отыскал.
12
Когда Иван Алтынов вышел из дому, стоял уже ранний день. Купеческого сына слегка шатало из стороны в сторону, как в детстве, когда он проехал двадцать кругов подряд на ярмарочной карусели. Перед уходом из дому он пытался поесть – по настоянию тётеньки, с которой он перед тем имел длительную беседу. Но обнаружил, что в горле у него словно бы застрял комок ваты, не позволявший проглотить ни крошки. Что было и неудивительно: до разговора с тётенькой Иван совершил вылазку в подвал собственного дома, ещё раз поднялся на голубятню, послал двоих работников в дом отца Александра Тихомирова, а потом написал, испортив шесть черновиков, письмо своему малоуважаемому родственнику – Петру Филипповичу Эзопову. Ему это письмо должна была передать Софья Кузьминична – вместе с книгой в красной матерчатой обложке, именовавшейся De potestate lapides et aqua fluens [11].
– Ты мог бы сам ему всё изложить – на словах, – заметила тётенька, беря у Ивана конверт, внутри которого с лёгким шорохом переместился вложенный между листами бумаги ключ, а в дополнение к конверту – и гримуар с вышитым на обложке названием. – И книгу мог бы самолично ему отдать.
– Нет, – купеческий сын удержался – не стал качать головой, произнеся это, – прошу меня простить, matante, но я предпочёл бы не находиться дома, когда произойдёт ваш отъезд. Да и в любом случае я хочу прямо сейчас кое с кем повидаться.
Софья Алтынова только хмыкнула – явно поняла, кого мечтает увидеть её племянник. И да: она не ошиблась.
К дому протоиерея Тихомирова Иван пришёл пешком – не счёл нужным закладывать экипаж. И прямо возле калитки увидел Зину: она небольшими грабельками ровняла землю на ведущей к дому дорожке, зачищая следы босых ног Митрофана Кузьмича. Ещё ночью Иван упросил их всех – отца Александра, Зину, Аглаю и ведунью Агриппину – молчать о том, что произошло. Держать в секрете то, что они видели Митрофана Кузьмича Алтынова. И в каком состоянии он при этом пребывал. Но сейчас, при виде потерянного выражения на Зинином лице, Иван ощутил укол совести при воспоминании об этой просьбе: его волновала лишь репутация собственного семейства, а о том, что станут чувствовать члены семьи священника, он словно и позабыл.
– Ванечка! – Зина, завидев его, слабо улыбнулась и опустила свои грабельки наземь. – Как хорошо, что ты зашёл! Я уж боялась: мы с тобой не увидимся до моего отъезда.
– Ты уезжаешь? – удивился Иван. – Я считал: это твоя бабка Агриппина должна сегодня уехать!
– Так она и уехала, едва только рассвело: подхватила два своих кофра, села в папенькину бричку и укатила невесть куда. Но, правда, пообещала, что бричку пришлёт с каким-нибудь возницей обратно, когда доберётся до железнодорожной станции. Даже не сообщила нам, куда она собирается по железной дороге ехать!..
Похоже было, что Агриппина Федотова решила убраться из Живогорска подобру-поздорову, уповая на то, что поехать за нею следом в поезде восставший из мёртвых купец-колдун не сможет.
– Но ты-то куда уезжаешь? – воскликнул Иван.
– Папенька отсылает меня к другой моей бабушке – своей матери. – Её Зина назвала именно бабушка, без пропуска букв. – После того как много лет назад скончался папенькин отец, тоже – священник, она вышла замуж во второй раз – за одного московского книготорговца. Дворянина, между прочим. И теперь я еду к ней и её мужу в их подмосковную усадьбу Медвежий ручей. Поживу пока у них. Ведь папенька намеревается перевестись из Живогорска в какой-нибудь дальний приход и не хочет сразу брать меня с собой. Так что, как только наша бричка воротится, маменька тотчас отвезёт меня на станцию. Я уже и вещи уложила.