"Фантастика 2026-13". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)

«Я так и не вник, в чем тут суть», – мелькнуло в него в голове.
Будь у него при себе солид Константина Великого, он попробовал бы использовать его в предрассветном сумраке. Это был бы хоть какой-то шанс. Однако золотая монета осталась у Лары. Скрябин сказал девушке, что с замшевым мешочком может что-нибудь случиться, если придется драться с Федором Великановым. Но на деле он опасался совсем другого. Николай планировал убить Великанова, и от самого себя этих планов не скрывал. И не знал, как совершенное им убийство повлияет на священную реликвию.
  
А теперь Ганна подступила к нему, и всю его кожу будто затянула плотная льдистая пленка. «Совсем немного не дотянул», – подумал Николай. За окном небо стало уже цвета шиповника, до рассвета оставалось всего ничего. И это было так обидно и глупо – погибать сейчас, когда Лара любит его, и дело ледяного призрака раскрыто, и есть возможность упокоить Ганну навсегда.
Скрябин понял, что воздух вокруг стал таким холодным, что он уже не может им дышать. А если попытается – тот выморозит его изнутри, превратит его легкие в два ледяных мешка. Он задержал дыхание, но тут глаза его будто окаменели, и слезная жидкость в них обратилась в лед.
«Вот что все они ощущали перед смертью…» – мелькнуло в голове у Николая. Но мысль эта была какой-то апатичной, будто не всамделишной. Как если бы вместо него думала марионетка, странным образом приобретшая его внешние черты. Оледенение охватило всё его существо. И, попробуй Скрябин сейчас хоть пальцем пошевелить – он и этого не сумел бы сделать самостоятельно, без нитки кукловода.
А потом – что-то вдруг произошло.
Николай решил, что он уже умер и снова попал в сведенборгийское пространство – таким диковинным сделалось вдруг освещение вокруг. Но тут же он вспомнил: в городе призраков свет был серым – цвета пасмурного неба в ноябре. А гостиную в квартире инженера внезапно наполнило синеватое сияние – но совсем не ледяное, кажущееся даже теплым. И Скрябин услышал возглас:
– А ну, отойди от него, сука драная!
Он даже не сразу уразумел, что это кричала Лара – настолько несвойственны ей были подобные выражения.
Ганна чуть колыхнулась в воздухе и как бы перекатилась в сторону, к двери – откуда сине-голубое сияние исходило. Скрябин и сам поворотился бы в ту сторону, но всё его тело будто обкололи новокаином: он не мог пошевелиться и едва ворочал языком.
– Лара, – сипло выговорил он, – уходи! Жди рассвета!..
Но девушка, которую он любил, вместо этого шагнула в комнату – так что теперь краем глаза он мог её видеть. И он понял, каков был источник удивительного освещения, придавшего всему вокруг оттенок нереальности и сновидения. Лара держала в левой руке его кварцевую лампу, работавшую от батареек. Эту вещь он получил год назад в «Ярополке» – когда выяснилось, что укусы некоторых существ, которых формально в Союзе ССР не водилось вовсе, можно вылечить с её помощью. Например, укусы упырей быстро заживали, если каждый час их облучали по пять минут светом такой вот лампы.
Николай обругал себя, что не вспомнил про кварцевый светильник сам. А Лара уже простерла к призраку правую руку, в которой сияла, словно крохотная звезда, золотая монета.
Он хотел крикнуть Ларе: нужно держать монету так, чтобы свет отражался от золотой поверхности, попадал на Ганну. Но девушка и сама уже всё поняла. От солида метнулся, как от зеркала, узкий яркий луч. Он явственно походил на те лучи, которые расходились от Никольских церквей в потусторонней Москве, только был меньше размером. И, едва его световое острие уперлось в Ганну, Николай вдруг понял – вник – в чем тут была суть.
Светящийся силуэт невесты ямщика на миг вспыхнул еще ярче – как будто его осветила изнутри не какая-нибудь кварцевая лампа, а самый настоящий прожектор. А потом Ганнин силуэт начал сворачиваться внутрь – скручиваться, как пружина в часах, – одновременно тускнея и в то же самое время уплотняясь. На какой-то момент Скрябину показалось: он видит перед собой не призрак, а живую женщину – молодую, очень красивую, отчаявшуюся. Она хотела лишь одного, и Николай – хоть и с опозданием – сообразил, чего именно. У неё оставалось незавершенное дело – и оно никак не было связано с местью её недругам.
Спиритические способности старшего лейтенанта госбезопасности Скрябина хоть и не были подтверждены официально, но – имели место быть. И слабыми назвать их никак нельзя было.
– Мариус! – позвал Николай Скрябин; позвал не голосом – его у него почти что не осталось, позвал всем своим существом – все свои силы вложил в этот призыв. – Мариус Гарчинский, приди сюда! Ты должен увидеться со своей матерью! Она не уйдет, пока не увидит тебя.
Николай и сам не ожидал, что сумеет вызвать витавший невесть где дух – да еще дух человека, о котором он ровным счетом ничего не знал! Но внезапно отчаяние на лице Ганны сменилось совсем другим выражением: сначала – недоуменным, потом – радостным, немного недоверчивым.
– Сынок? Мариус? – произнесла она – отчетливым, человеческим голосом. – Это действительно ты?
Поразительно, но сам Николай никого и не увидел при этом, так что даже вздрогнул: от изумления. А призрачная женщина продолжала спрашивать:
– Прожил восемьдесят девять лет? Уехал с отцом в Варшаву и остался там навсегда? Так вот почему я не смогла найти ни его, ни тебя… Но твой отец – он ведь убил меня!
Возникла пауза – невидимый собеседник явно что-то отвечал. Потом Ганна заговорила снова:
– Я прощаю его, раз он заботился о тебе. А его жена? Что? Снова овдовел? Ну, тогда тем более – прощаю…
И она издала что-то вроде смешка, который прошелестел, как ветер в сухой траве. А потом в руке у неё откуда-то возникла вещь, материальный аналог которой утонул в Москве-реке.
– Вот, – она протянула полупрозрачный красный мячик своему призрачному сыну, – это твое! Возьми!
А в следующий миг её силуэт распылился на мириады невесомых сияющих частиц – крохотных, как маковые зерна. Будто смерч, они взвились веретеном в воздух и растаяли в нем.
7
Николай сумел поднять одну руку – левую, которая находилась дальше от призрака, – чтобы обнять Лару, когда она шагнула к нему. Девушка по-прежнему держала и лампу, всё еще горевшую, и монету, на которую по-прежнему падал хрустально-прозрачный кварцевый свет. А за приоткрытыми дверьми балкона небо стало червонно-золотым: до восхода солнца оставалось не больше четверти часа.
Они оба не глядели на Варвару Хомякову. И Скрябин думал потом, что это стало самой серьезной ошибкой, какую он допустил при расследовании ледяного дела. Ведь он не забыл удостовериться, что старик-вахтер по-прежнему лежит на диване среди глиняных черепков: специально подошел к дивану, отпустив Лару. А по пути поднял с полу оба пистолета. Чужой он сунул в наплечную кобуру, а свой – взял в правую руку. И собирался проверить у Валерьяна Ильича пульс, хоть и без того был уверен, что старый лис вполне себе жив.
Когда Николай наклонился к вахтеру, всё и произошло.
– Коля! – услышал он вдруг Ларин вскрик у себя за спиной.
И тут же обернулся, вскинув пистолет: вспомнил-таки про веселую вдову! Да было уже поздно. Варвара Хомякова обхватила Лару сзади: одной рукой за талию, другой – за шею. А та лишь стояла, держа на вытянутых руках кварцевую лампу и золотую монету – не решалась выпустить ни то, ни другое.
– Ничего, – сказал ей Николай, – бросай всё на пол. Здесь толстый ковер – лампа не разобьется.
Лара сделала, как он сказал. И лампа, хоть и погасла при падении, в самом деле не разбилась. А солид Константина Великого, мигнув напоследок ярким бликом в голубоватом свете, остался лежать на ковре. И тускло отливал в предрассветном освещении выпуклой чеканкой на аверсе.
  
Скрябин уловил это за долю секунды – и снова перевел взгляд на двух молодых женщин. То, что у Лары освободились руки, в такой позиции преимуществ ей не давало. И Варвара Хомякова понимала это лучше всех.