"Фантастика 2026-13". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)

– Ну, что же, – сказал он, – похоже, мне вас не переубедить. Не скрою: я подозревал, что так и будет. Вот, – он взял со стола и протянул Скрябину толстую картонную папку, на которой едва стягивались тесемки, – это копия материалов из Макошина, присланных капитаном госбезопасности Крупицыным. Уверен, что он проводит расследование со всей тщательностью. Да вы ведь его знаете: работали с ним вместе в прошлом году – над делом о шаровых молниях в Крыму!
  
– Да, было такое, – сказал Скрябин, принимая папку из рук Валентина Сергеевича. 
Николай хорошо помнил те «шаровые молнии». Год назад в районе Севастополя внезапно начались возгорания неясной природы. И ладно бы – загорались только неодушевленные объекты; сгорело заживо и несколько людей. Официальная версия гласила: всему виной – шаровые молнии. Однако этим делом заинтересовалась Москва. И следственная группа во главе с капитаном госбезопасности Крупицыным прибыла в Крым, где принялась с безрезультатным рвением искать поджигателей: вредителей и врагов народа.
Поиски шли полтора месяца – в течение которых сгорели два виноградника и самовозгорелся школьный учитель, умерший впоследствии в ожоговом отделении близлежащей больницы. Так что к расследованию подключили эксперта из «Ярополка»: Николая Скрябина. И он сказал тогда Крупицыну, как только ознакомился с деталями происшествий: «Пирокинез. Возможно, применяемый неосознанно».
Но лишь три недели спустя они нашли её: шестнадцатилетнюю девочку – ученицу той самой школы, где сгорел один из педагогов. И задержание школьницы едва не обернулось новой трагедией. Девочка подожгла причал, на котором сотрудники НКВД взяли её в кольцо: надеялись, что близость морской воды позволит избежать серьезных осложнений. Спасаясь от огня, наркомвнудельцы попрыгали в море, и один из них едва не утонул: не мог вынырнуть из-под груды рухнувших досок, которые и в воде пылали, словно их поджег «греческий огонь». Николай спас тогда коллегу, однако не стал афишировать, как ему это удалось. Школьница же сдалась только после того, как ей пообещали: её не отправят в тюрьму, а заберут – для изучения способностей – в Москву. Что и было сделано. 
Но вот судьба следственной группы Крупицына после всего случившегося повисла на волоске. Знакомство с методами «Ярополка» (которого по документам не существовало вовсе) означало дилемму: либо группу нужно расформировать, а её участников признать психических невменяемыми и отправить на излечение; либо – они должны дать подписку о неразглашении любой информации, касающейся проекта. А заодно и получить уведомление о том, нарушение этой подписки будет квалифицировано как «покушение на основные политические завоевания пролетарской революции», что подпадает под действие статьи 58-прим УК РСФСР. И Николай тогда, год назад, поспособствовал тому, чтобы дело ограничилось подпиской.
3
– Я прикажу телеграфом известить Крупицына о вашем прибытии, – сказал Смышляев. 
Но про себя подумал: вряд ли это поможет Скрябину наладить отношения с капитаном госбезопасности. За минувший год проект «Ярополк» получил особые полномочия: теперь его представитель становился куратором любого расследования, в котором участвовал. И было крайне сомнительно, что Крупицын придет в восторг, когда Скрябин приедет курировать (а фактически – контролировать) его следственную группу. 
– Спасибо, Валентин Сергеевич. Я очень ценю ваше содействие. – Скрябин встал со стула – решил, что аудиенция окончена.
– Погодите, у меня для вас кое-что есть, – остановил его Смышляев. – Я запросил сегодня из хранилища вещдоков один артефакт: тот прибор врангелевских времен, который вы привезли год назад из Крыма. Возьмите его с собой – у меня есть ощущение, что он вам пригодится. – Он извлек из своего стола лакированный краснодеревный ящичек, снабженный двумя латунными ручками, и вручил его Скрябину – в надежде успокоить свою совесть.
Но всё равно, когда тот вышел, немедленно задался вопросом: а он, Валентин Смышляев, не убийца ли теперь? Молодой человек, с которым он только что говорил, находился в страшной опасности. А он даже не намекнул ему об этом. 
Да, Валентин Сергеевич знал, что вмешиваться в ход событий ему бессмысленно – это никогда не помогало. То, что он ощущал – этого не удавалось изменить еще ни одному человеку. Предчувствия явно приходили к Смышляеву не со стороны человеческих существ и этими существами исправляться не могли. Если бы даже он запретил Скрябину ехать в Макошино, тот мог уехать и без его разрешения – благо, находился сейчас в отпуске. А главное – всё то же самое могло приключиться с ним где угодно. 
И всё-таки не вмешаться вовсе Валентин Сергеевич не мог. Слишком уж страшная картина ему открылась: растерзанное, исполосованное то ли бритвой, то ли острейшим кинжалом тело молодого человека, лежавшего ногами – в речной воде, а головой – на почерневшем от крови песке обширного речного пляжа. И руководитель проекта «Ярополк» вызвал к себе секретаря – надиктовал ему текст телеграммы, которую следовало отправить в Макошино. Не совсем такой телеграммы, о которой он говорил Скрябину. 
А потом, когда секретарь ушел, Валентин Сергеевич почти безотчетно отпер сейф, снова извлек оттуда личное дело Скрябина и уставился на строчку, которая так и цепляла взгляд: Участие в проекте «Ярополк» одобрено лично товарищем И.В. Сталиным. Ведь и сам Валентин Сергеевич вступил в нынешнюю свою должность с одобрения того же человека, встреча с которым состоялась у него без малого полтора года назад. 
4
Свое невероятное назначение Валентин Сергеевич получил в декабре 1937-го – когда де-юре числился умершим уже год и два месяца. Он так и не сумел до конца свыкнуться с мыслью, что к прежней его жизни – к театру, к старым друзьям, к семье, – возврата уже не будет. Однако выбора у него не оставалось. Все, кто вместе с ним входил когда-то в московский кружок тамплиеров, оказались за решеткой. Как и Александр Барченко, который тестировал много лет назад его парапсихические способности. А прежний патрон Барченко, великий и страшный комиссар госбезопасности 3-го ранга Глеб Бокий – так и вовсе был к тому времени расстрелян. Так что проект «Ярополк», ради участия в котором он, Валентин Смышляев, отказался год и два месяца тому назад от прежней своей жизни, остался без руководителя.
И всё же – когда ему сообщили, что его вызывает к себе Хозяин, Валентин Сергеевич даже помыслить не мог, в чем состояла истинная цель назначенной ему аудиенции. 
За окнами кремлевского кабинета Вождя вихрился легкий снежок. И уже наползали ранние декабрьские сумерки: рабочий день товарища Сталина всегда начинался далеко за полдень. Лампа, горевшая на столе Хозяина, давала мягкий, слегка рассеянный свет, из-за чего вся обстановка казалась обманчиво камерной, домашней. Пока Сталин бесшумно расхаживал по кабинету в своих горских сапогах из мягчайшей кожи и раскуривал трубку, Валентин Сергеевич стоял у дверей. И не сводил глаз с Хозяина – даже мимолетного взгляда не кинул в сторону длинного посетительского стола, по обеим сторонам которого круглились спинки невысоких стульев. 
– Что же вы стоите, товарищ Смышляев? – вопросил, наконец, Вождь – как будто только теперь заметил присутствие посетителя. – Присаживайтесь! – И он чубуком трубки указал не на один из гостевых стульев, а на кожаное кресло, приставленное к хозяйскому столу. 
Валентин Сергеевич вздрогнул, и под ложечкой у него засосало от неопределенных предчувствий. Он знал: мало кого Хозяин усаживал вот так, чуть ли не наравне с собой. Присев на краешек кресла, он выпрямился в ожидании, словно был студентом, который ждет на экзамене первого – самого каверзного – вопроса профессора. Сталин окинул его взглядом и чуть усмехнулся. А затем пристроил свою трубку в стоявшую на столе стеклянную пепельницу и сам уселся за стол.
  
– Я полагаю, – сказал он, – вы всем довольны, товарищ Смышляев, на вашем новом месте службы? Или, быть может, у вас есть какие-нибудь пожелания? Жалобы?