"Фантастика 2026-13". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)

Человек, появившийся на пороге, был, по‑видимому, хорошо знаком ученому. Едва увидев его, Парацельс повернулся к нему спиной и пробурчал что‑то еле слышно. Слова алхимика куда больше походили на проклятие, чем на приветствие, однако он позволил визитеру войти, только произнес – теперь уже громко и раздельно:
– Не забудьте дверь за собой запереть, Симмонс!..
Поняв, что за человек явился в гости к господину Гогенхайму, Коля Скрябин окончательно уверился в том, что находится под воздействием какой‑то причудливой галлюцинации. Ибо этот человек не мог ни к кому приходить в 1541 году – да и вообще не мог никаких действий (вроде бы не мог) в те времена совершать: то был Григорий Ильич Семенов собственной персоной, только облаченный в костюм дворянина XVI века.
  
– Вы исполнили мой заказ? – поинтересовался (Григорий Ильич) неизвестный субъект.
Беседу они вели на немецком языке – на каком‑то непривычном уху немецком; однако Николай великолепно их понимал.
– Я же тысячу раз говорил вам, – Парацельс презрительно и недовольно выпятил нижнюю губу, – делать такие заказы – вам не по чину. И то, что вы финансировали мои опыты – щедро финансировали, признаю́, – ничего не меняет.
– Разве? – Парацельсов гость в деланом изумлении поднял брови. – Тогда, быть может, вы будете столь любезны, что вернете мне мои деньги – раз уж я за них ничего не получил.
– Вернуть деньги? – От возмущения алхимик чуть было не поперхнулся. – По‑вашему, тайные знания, которые я вам передал, ничего не стоят? А? Или те книги, которые вы читали здесь беспрепятственно, продаются на каждом углу?
– Стало быть, ни денег, ни заказа мне не видать? Как бы вам не пожалеть о своей неуступчивости, доктор…
– Что‑что? – На сей раз Парацельс как будто даже развеселился. – Вы угрожать мне пытаетесь? – И словно невзначай положил левую ладонь на эфес шпаги, с которой даже дома не расставался; под рукой алхимика блеснуло в пламени свечей хрустальное яблоко.
– А вот этого, доктор, я вам делать не советую, – произнес (Григорий Ильич) незваный гость. – Ваш личный демон – если только он выйдет из своего укрытия, – окажется перед выбором: или служить мне, или навсегда удалиться из материального мира. Хотите это проверить?
Парацельс поднял правую руку – собираясь, по‑видимому, влепить наглому посетителю оплеуху, но в последний миг отчего‑то передумал.
– Я думаю, что хорошо вас обучил, – произнес он спокойно, – и сомневаться в ваших силах у меня нет оснований. Так что, пожалуй, нам есть смысл договориться. Вы хотели получить от меня алкахест – горящую воду, которая воздействует на печень и предотвращает внутренние болезни? Что же, она у меня есть. И, полагаю, с ее помощью человек мог бы продлевать свою жизнь на десятилетия, даже на века. Ведь старение – та же болезнь, которую можно побороть. Вы хотите прожить еще четыреста или пятьсот лет, не так ли? Алкахест позволит вам добиться этого.
Говоря так, Парацельс медленно – совершая по четверть шажка за раз, – двинулся вдоль уставленного колбами и ретортами стола в сторону двери. Его бесцеремонный гость стоял там, опершись плечом на косяк, и какое‑то время этих маневров не замечал, по крайней мере – не показывал этого. Но – стоило только алхимику сделать шажок чуть пошире, как его ученик заступил ему дорогу.
– Удрать хотите? – поинтересовался он. – Вот уж не ждал от вас такого.
Что не ждал – это он делал правильно; задира и упрямец, фон Гогенхайм ни от кого в жизни не бегал. И теперь не собирался начинать. Напрасно Симмонс‑Семенов отошел к самой двери и привалился к ней спиной; это было его ошибкой.
Доктор выхватил из ножен шпагу, и его гость сделал то же самое – радуясь, что занял столь выгодную для обороны позицию. Однако Парацельс даже и не подумал нападать на него. Вместо этого он одним движением – молниеносным, почти невидным глазу, – смахнул со стола всю находившуюся там алхимическую посуду, и горючая жидкость, выплеснувшаяся из какой‑то бутыли, мгновенно загорелась от опрокинувшейся лампы. Симмонс решил, что его противник сейчас укроется за полосой огня, но вновь просчитался: господин фон Гогенхайм вместо этого смёл в огонь бесценные книги, стоявшие на этажерке возле стола.
– Безумец! Их‑то зачем?! – Семенов даже с лица переменился; Коля обратил внимание, что у прежнего Григория Ильича кожа еще не была столь гладкой, восковой, как у главы проекта «Ярополк».
Отбросив шпагу, ученик Парацельса кинулся прямо в огонь, стал хватать тлеющие тома за кожаные корешки и отбрасывать их назад – себе за спину. Пергамент и кожаные переплеты занимались плохо, и у негодяя были все шансы спасти библиотеку господина фон Гогенхайма. Тем более что тот вроде бы и не препятствовал этому: стоял чуть в стороне, глядел, как его недруг обжигает руки и рискует спалить себе брови и ресницы. А затем – затем Парацельс сделал еще одно быстрое движение: выхватил из кармана щепотку какого‑то бесцветного порошка и бросил его в пламя. Но тут, как видно, чего‑то не рассчитал.
Раздался взрыв такой силы, словно в огонь попал артиллерийский снаряд. Толстенная потолочная балка, проходившая прямо над столом, переломилась пополам и рухнула на алхимика, вонзившись образовавшимся острием в его грудь. Парацельс упал, и красная пена – куда обильнее, чем у Коли, – выступила у него на губах.
Однако его противник пострадал ничуть не меньше. Симмонс – весь, целиком, – обратился в подобие смоляного полена, брошенного в печь. Не только одежда на нем загорелась, не только его волосы: казалось, запылала вся его кожа.
Коля подумал, что от такого зрелища ему станет совсем худо, и готов был проклясть демона‑галлюцинацию Азота, но нет: ровным счетом никаких ощущений при виде горящего человека он не испытал. Что было этому причиной: жестокая неприязнь к Григорию Ильичу или то, что происшествие в Зальцбурге случилось за несколько веков до Колиного рождения, – сказать было трудно.
Симмонс, однако, не собирался так просто позволить сжечь себя. Он повалился на спину, прямо на спасенные им книги, и принялся кататься по ним, сбивая пламя, хлопая себя ладонями по лицу и по бокам и произнося непонятные заклятья. Парацельс глядел на него с ненавистью; в этот момент он легко мог бы прикончить своего врага, но и сам он теперь умирал: заостренный кусок дерева вместе с легким повредил ему печень. Доктор знал это: кровь, пятнавшая его одежду, была практически черной.
Между тем в дверь забарабанили, и с улицы послышались встревоженные голоса:
– Господин доктор! Что у вас случилось?
Хоть лаборатория Парацельса и располагалась в отдельном строении, обитатели постоялого двора «Белая лошадь» никак не могли не услышать взрыва.
– Всё в порядке! Уходите! – выкрикнул алхимик.
Рассчитывать на помощь этих людей ему не приходилось. Он слишком хорошо понимал, что сделает с ними Симмонс, если они войдут сюда.
Но оставалась еще колба – с алкахестом, – по‑прежнему стоявшая на полочке у двери. Парацельс видел ее, но не мог подняться с полу, чтобы до нее дотянуться. Выпустить же Азота, чтобы тот ему помог, доктор считал себя не вправе: если бы что‑то пошло не так, его личный демон оказался бы в полной власти страшного валлийского колдуна, которого он сам по невероятной глупости и самонадеянности обучал в течение почти что года. И господин фон Гогенхайм решил обходиться своими силами. Он по полу пододвинулся к полке, насколько смог, взял свою шпагу за острие и, даже не заметив, что порезался, зацепил эфесом заветную колбу и стал подтягивать ее к себе. Она должна была упасть прямо ему в руки.
  
Однако его маневр заметил Григорий Ильич (Gareth Llewellyn – на самом деле его звали этим валлийским именем). Он уже не горел – только множество дымков вилось над его почерневшим телом. Схватив с полу один из тлеющих томов, он швырнул его в Парацельса. Точнее, даже не в него самого – в шпагу, эфесом которой тот пытался сдвинуть с места колбу.
Колба упала‑таки – но перед тем описала в воздухе широкую дугу и очутилась в итоге с противоположной стороны костра, всё еще пылавшего в лаборатории алхимика. Упав на бок, сосуд разлетелся вдребезги, и его содержимое растеклось по грязному полу лужицей. Григорий Ильич (Гарет Симмонс) подполз к ней и принялся вылизывать доски пола, из которых торчали мелкие щепки, вонзавшиеся ему в язык.