"Фантастика 2026-13". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)
Если бы Скрябин стал отодвигать штору, то его каламбур, несомненно, сбылся бы, и Поскрёбышева пришлось отскребать. Но он схватил секретаря за ноги прямо поверх занавески и потянул на себя, стараясь не делать слишком резких движений, чтобы осколки стекла не пропороли бедняге живот. Поскрёбышев начал извиваться в Колиных руках, совершенно не желая, чтобы его спасали, и еще неизвестно, чем кончилось бы дело, но тут в кабинете появились (вызванные, несомненно, самим Хозяином) два дюжих охранника. Вместе со Скрябиным они втащили‑таки внутрь исцарапанного и окровавленного мужчину.
Уже прижатый к полу Поскрёбышев всё еще продолжал неистово дергаться и сделал даже попытку укусить одного из охранников за руку, но тут Николай, выхватив из своей папки несколько исписанных листков, сложил их пополам и подсунул в карман секретаря. А затем извлек оттуда, ухватив через бумагу, злополучную пачку папирос и отнес ее назад – к двум «сестрам», лежавшим в картонной папке.
Едва только Скрябин сделал это, как с Александром Николаевичем произошла удивительная перемена. Только что глядевший выпученными глазами в потолок, он вдруг часто заморгал и стал в тревоге оглядываться по сторонам, явно не понимая, с какой это стати он лежит на полу и почему его держат двое здоровенных мужиков?
– Отведите товарища Поскрёбышева в медпункт, – распорядился Сталин. – Он случайно разбил оконное стекло и порезался им.
Не говоря ни слова, охранники подхватили самоубийцу‑неудачника под руки и вывели за дверь.
«Да ведь это же я подтолкнул его! – осенило Колю. – Я только подумал о…
(разбитое стекло в Мишкиной комнате)
(окно туалета на кинофабрике)
…подходящем способе самоубийства, а Поскрёбышев тотчас его реализовал. Как же я раньше не понял! Эти так называемые папиросы – они не суицидальные наклонности в людях пробуждают! Они многократно усиливают любую энергию, в том числе – и ментальную. Поэтому со мной ничего и не случилось, когда я курил сегодня. Сказать ли об этом Сталину?.. Или – промолчать?!»
Принять какое‑либо решение Николай не успел. Хозяин, даже не предложив ему снова сесть за стол, произнес с расстановкой:
– Вы с вашим другом проделали большую работу, товарищ Скрябин. Оставьте вашу папку у меня на столе. Участники проекта «Ярополк», о котором вы столько узнали, с ее содержимым разберутся. – И, бесшумно ступая, Иосиф Виссарионович направился к дверям, которые вели в его личные покои.
«А заодно, вероятно, разберутся со мной и с Мишкой», – успел подумать Коля, но Сталин, словно прочитав его мысли, вдруг приостановился. Обернувшись к посетителю, он произнес:
– Думаю, в этом проекте вам и самому стоит поучаствовать, товарищ Скрябин. Тогда и не произойдет никакого нарушения секретности, о чем так переживал Генрих Григорьевич. Такие сотрудники, как вы, там пригодятся.
И, не попрощавшись, Хозяин вновь зашагал к дверям.
– Иосиф Виссарионович! – окликнул его Коля, хоть ему явственно дали понять, что разговор окончен. – Еще два слова!..
Вождь, уже взявшийся за ручку двери комнаты отдыха, полуобернулся к юноше и глянул на него, вопросительно изогнув бровь.
– Во‑первых, я хотел спросить: нельзя ли реабилитировать тех кинодокументалистов, которых очернил Семенов. По крайней мере на их семьи не ляжет позор.
Речь шла отнюдь не об одном позоре: об отправке в лагерь для тех, кого обозначали аббревиатурой ЧСИР – член семьи изменника Родины. Конечно, товарищ Сталин это знал.
– Что же, – сказал он, – снять с них позор – это будет правильно. А что во‑вторых?
– Семенов пытался использовать для своих экспериментов ребенка – девочку пяти лет, случайно уцелевшую при крушении «Горького». Она сейчас в Морозовской больнице. Нельзя ли распорядиться, чтобы Ягода не чинил препятствий в ее возвращении домой?
– Ну, тут я вам не помощник, – сказал Хозяин. – С этим делом, товарищ Скрябин, вы и сами справитесь. Когда девочку выпишут из больницы, позаботьтесь о том, чтобы родственники забрали ее.
И с этим товарищ Сталин переступил порог своих «апартаментов», так и не произнеся слов прощания, оставив дерзкого гостя стоять посреди кабинета.
12
Отец дожидался возвращения Коли не в своем служебном кабинете – на улице, в смысле – на территории Кремля. Юношу поразило, каким бледным и постаревшим его отец выглядит.
– Всё хорошо, папа, – с полдороги проговорил Николай. – Не волнуйся, всё хорошо…
– Слава богу, ну, слава богу… – Отец произнес это с таким истовым чувством, что Коле показалось: сейчас он осенит себя крестным знамением; но этого сталинский сановник позволить себе не мог.
Кроме того, ему нужны были подробности.
– И что сказал тебе товарищ Сталин? – поинтересовался Колин отец, понизив голос, хотя в кремлевском дворе, по которому они теперь шли, никакой прослушки явно быть не могло.
– Товарищ Сталин меня наградил, – совершенно серьезно сказал Николай.
– Чем? – От изумления Колин отец чуть не споткнулся на ровном месте, застыл столбом. – Орденом?
– Да, – Коля кивнул – по‑прежнему без малейшей улыбки, – орденом Сталина.
– Всё шутишь! – Сановник рассмеялся, покрутил головой. – Такого ордена не существует.
– Существует, – произнес Скрябин твердо, – только мало кому удавалось получить его от Иосифа Виссарионовича. Я – один из немногих счастливых кавалеров. Товарищ Сталин вынес по моему делу частное определение: пока что я буду ему полезен живым и на свободе.
Вместе с отцом Коля вошел в его квартиру, и тут сановник вдруг хлопнул себя по лбу:
– Чуть не забыл! Тебе, сынок, звонил из больницы Семашко твой друг, Кедров. Два раза звонил. Сказал: ему крайне необходимо с тобой переговорить. Оставил телефон – больничный, конечно, но друга твоего позовут. Там, возле аппарата, лежит бумажка с номером.
И Николай кинулся звонить.
Миша взял трубку сам, после первого же гудка – как видно, ждал у телефона.
– Алло… – натужно произнес он.
«Психует Мишка», – решил Скрябин и бодро выкрикнул в трубку (отец стоял рядом, даже не подумал отойти):
– Ну, как ты там, больной? Всё в порядке? Наши дела благополучно улажены, если тебя это…
Но Миша перебил его:
– Слушай, Колька, чего скажу…
И по одному только его голосу: примороженному, словно у Кедрова едва ворочался во рту язык, – Коля понял, что собирается сообщить ему друг, еще до того, как тот выдал свою сенсационную новость.
Некоторое время Скрябин слушал Михаила, не говоря ни слова в ответ, только косился на отца; но тот всё не уходил. И потому Коля, вздохнув, произнес в конце концов:
– До завтрашнего утра ничего не предпринимай. Сиди в своей палате, даже в уборную не выходи. Пусть сестра принесет тебе «утку». А завтра я приеду, и мы все обсудим.
Глава 16. Наследники
25–26 июля 1935 года. Москва.
24 сентября 1541 года. Зальцбург
1
Глеб Иванович Бокий, мужчина пятидесяти шести лет, с умными недобрыми глазами, с худым и хищным лицом, вечером 25 июля отчетливо сознавал, что пробил его звездный час. С самого февраля 1917 года он оставался в «Ярополке» на вторых ролях при своем более удачливом сопернике, даже после того, как в 1921 году возглавил Специальный (так называемый – шифровальный) отдел ОГПУ – затем НКВД.
А между тем собственные заслуги перед «Ярополком» Глеб Иванович ставил неизмеримо выше заслуг своего начальника. Разве не он, Бокий, стал организатором Красного террора в Петрограде и в Северном регионе России, чтобы ликвидировать все ниточки, которые могли привести от организаторов проекта к товарищу Сталину? Разве не Глеб Иванович самолично подписал смертный приговор единственному остававшемуся в живых отцу‑основателю «Ярополка» – Николаю Михайловичу Романову? Разве не он предложил расстрелять великого князя якобы в порядке ответа на убийство в Германии Карла Либкнехта и Розы Люксембург – чтобы никто во веки веков не доискался истинной причины его смерти? И его расстреляли – несмотря на происки с помилованием! А после всего этого Глебу Ивановичу приходилось из кожи вон лезть, дабы заслужить снисходительное одобрение… ну, того человека – его так называемого друга. С легкой паникой Бокий вдруг осознал, что никак не может вспомнить имя руководителя «Ярополка» – который вчера днем пропал куда‑то, и с тех пор товарищ Сталин не мог его доискаться.