"Фантастика 2026-13". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)

– Проверить здесь всё, живо! – И те кинулись по комнатам.
Еще один чекист по‑прежнему прижимал наган к голове Коли, которому, впрочем, так и не стало по‑настоящему страшно. Смерти он никогда не видел и в ее существование не верил; она была для него сродни фантазиям мистера Уэллса. Мальчик сжал покрепче Настину руку и произнес, пытаясь копировать грозную бабушкину интонацию:
  
– Вы не имеете права здесь находиться! Покажите орден! – Он, конечно, имел в виду – ордер.
Настя попробовала шикнуть на Колю, а мужчина с наганом только ухмыльнулся.
– Ишь, волчонок, буржуйский выкормыш! Того и гляди – укусит!..
Если б он этого не сказал, дальнейшие события могли бы повернуться по‑другому. Самому Коле и в голову бы не пришло кусать человека, пусть даже бандита; но, раз это было сказано, то, стало быть, являлось возможным.
– Григорий Ильич, да что же это… – заговорила вдруг Настя, обращаясь к тому – с гладким лицом; и вновь закончить ей не дали.
Тот, кого она назвала Григорием Ильичом, наотмашь ударил ее по лицу, и Настя, выпустив Колину ладонь, повалилась на пол – с губами, разбитыми в кровь. При этом сотрудник ГПУ, державший на мушке Колю, решил выказать усердие перед своим начальником. Едва девушка упала, он со всего маху ударил ее обутой в сапог ногой: сначала – в бок, а потом, когда от боли Настя скорчилась на полу – в живот.
Тут‑то всё и случилось.
Держать оружие приставленным к голове одного человека и при этом избивать ногами другого – невозможно; мерзавец поневоле отвел от головы мальчика руку, в которой был зажат наган. И Коля – словно только этого он и дожидался, – схватил другую руку чекиста и впился в нее зубами, стискивая их, прокусывая насквозь мясистый треугольник между большим и указательным пальцами.
Укушенный завопил, выронил наган и с такой силой взмахнул левой рукой, что из кармана его пиджака выскочило и рассыпалось по полу с десяток подсолнуховых семечек. Коля отлетел метра на два и врезался в стену спиной и затылком, так что в голове у него вспыхнули фиолетовые искры. Однако этот взмах был ошибкой. Если бы сотрудник ГПУ попытался разжать Колины зубы – или заставил бы мальчика сделать это, угрожая, скажем, убить Настю, – то, конечно, не понес бы такого ущерба. Силой своего броска чекист помог мальчику сделать то, что ему самому вряд ли удалось бы: Коля сумел вырвать из руки негодяя приличный кусок плоти.
Обливаясь кровью, забыв про Настю, про свой наган и даже про своего страшного шефа, укушенный кинулся к ребенку – и, вероятно, убил бы его на месте, забил бы насмерть. Но тут до Колиного слуха донеслись – приглушенные, будто проходящие сквозь слой ваты, – слова Григория Ильича:
– Не смей его трогать! Надо сперва выяснить, насколько он пригоден для Ярополка.
И гладколицый склонился к мальчику, держа перед собой на ладони пачку папирос. Коля невероятно изумился: он решил, что бандит из ГПУ сейчас предложит ему закурить. Но вместо этого Григорий Ильич произнес – вкрадчиво:
– Покажи дяде, что ты умеешь. Выбей у меня эту пачку из руки – только не касайся ее.
Коля смотрел на папиросы секунду или две, а затем его сознание померкло – разом, словно опущенная в воду свеча.
3
К счастью, тьма под деревьями, сомкнувшими кроны над дачной скамейкой, из серой уже превратилась в фиолетовую. И Колин отец не заметил того, что творилось с его сыном. Помолчав некоторое время, Николай как ни в чем не бывало проговорил:
– Есть еще кое‑что, папа…
– Ну, я так и думал, что ты чем‑то одним не ограничишься. Что там еще у тебя?
– Видишь ли, – Коля вздохнул, зная, что ступает на крайне зыбкую почву, – есть в деле «Горького» кое‑какие детали, которые меня смущают. Во‑первых – ты и сам это заметил, я думаю: тот человек, о котором Ягода писал Сталину, и мнимый дядя Тани Коровиной – одно и то же лицо. Не странно ли?
Колин отец мысленно изругал себя за то, что упомянул фамилию Семенов, рассказывая о докладной записке Ягоды.
– Если это во‑первых, – по папиному тону Коля понял, что тот и впрямь сложил два и два, но не желает обсуждать получившийся результат, – то что будет во‑вторых?
– Во‑вторых, в тот день я на Центральном аэродроме видел этого человека – в бинокль, и кое на что обратил внимание.
– И как ты понял, что это он, в смысле, Семенов?
Колин отец так никогда и не узнал о происшествии, случившемся с его сыном летом 1923 года. Только удивился, с чего это Вероника Александровна вдруг съехала со своей шикарной квартиры на Каменноостровском – перебравшись, правда, в квартиру не худшую: на Гороховой улице (примерно посередине между прежней резиденцией ленинградских чекистов и домом, где когда‑то жил Распутин).
У Коли имелся ответ; его отец не знал, что такого просто не могло быть.
– Я видел фотографию Семенова в газете – с подписью, – быстро, чтобы поскорее разделаться с ложью, проговорил студент МГУ и тотчас продолжил: – На моих глазах он подложил свернутый листок бумаги в сумку женщины‑кинооператора. Полагаю, это и было письмо, которое Благин будто бы писал под диктовку манипуляторов.
Тишина воцарилась в саду госдачи; только цикады звенели в траве, да в отдалении выводил трели запоздалый соловей, так и не нашедший себе пары.
Отец Николая Скрябина был далеко не глуп и тотчас понял, к чему клонит его отпрыск. Однако он не стал ни кричать на своего сына, ни обвинять его в безумии. Дело принимало слишком серьезный оборот, и сталинский сановник, отличавшийся огромной изворотливостью ума, мгновенно сообразил, какую линию поведения следует избрать.
– Кто‑нибудь, кроме тебя, видел, как Семенов подбросил то письмо? – вопросил он.
– Это вряд ли. – Коля покачал головой.
– А ты сам‑то уверен, что подброшенная бумажка была сфабрикованным заявлением Благина, а не любовной, к примеру, запиской?
Николай изумленно вскинул голову, почти не веря тому, что отец смог настолько точно угадать ход его собственных мыслей, но тем не менее сказал:
– Теперь – да, уверен.
– Однако никаких доказательств у тебя нет?
Коля хотел было ответить: «Смотря что считать доказательствами», но юлить ему страшно не хотелось, и он признал:
– Неопровержимых – нет.
– Итак, – подытожил его отец, – у тебя в наличии только догадки и предположения. Даже если ты скажешь кому‑то: Семенов подкинул письмо, то сам Семенов скажет – это чушь. Твое слово против его. И кому из вас двоих поверят?
– У меня имеются не только догадки, – проговорил Николай. – Есть кое‑что посущественнее.
4
Анна Мельникова понятия не имела о молодом человеке, посетившем кинофабрику военных и учебных фильмов через два дня после ее ареста, а потому уверена была, что ее очередного сообщника, выкравшего улики, Григорий Ильич измыслил так же, как до этого он состряпал дело с благинским письмом. То‑то удивилась бы красавица, если б узнала, что похититель улик существует самым реальным образом. И что он ведет речь о ее деле как раз тогда, когда оно пришло к своему завершению.
28 июня, за несколько часов до того, как Скрябин прибыл на дачу своего отца, Анну допустили в основной корпус Наркомата – впервые за последний месяц, если не считать прогулок, во время которых заключенные внутренней тюрьмы НКВД прохаживались по зарешеченным отсекам на крыше лубянского здания. Охранник препроводил ее не в кабинет Григория Ильича, а в маленький зальчик с невысокой трибуной у передней стены. Николаю Скрябину он показался бы похожим на небольшую университетскую аудиторию, с которой это помещение в действительности не имело ничего общего.
  
За трибуной восседали трое мужчин в форме НКВД. Анну конвоир поставил как раз напротив них.
– Извините, что не предлагаем вам стула, – бархатным баритональным голосом произнес тот из заседателей, который сидел посередине. – Однако уверяю вас: наше мероприятие не займет много времени. Мы вас не утомим.