"Фантастика 2026-13". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)

– На Лубянке скажут: расследовать тут нечего, – сказал Миша. – Corpus delicti отсутствует.
Коля невольно хмыкнул:
– Corpus delicti! Шутник ты. В НКВД такими словами не выражаются.
– Ну, скажут: нет состава преступления – какая разница, – Кедров пожал плечами, но лицо его при этом сделалось почти счастливым: его друг рассмеялся впервые после катастрофы, и у Миши окончательно отлегло от сердца. 
  
– Нужен он им был – этот состав преступления… – Коля вновь усмехнулся. – Другое дело: не будет указания сверху – не будет и расследования…А ведь достаточно было бы посмотреть ту пленку…
– Какую пленку? – не понял Миша, и с удивлением отметил, что при этом вопросе лицо его друга из бледного разом сделалось румяным.
– Пленку… – Скрябин запнулся было, но затем заговорил уже своим обычным твердым голосом: – Пленку, которую на Центральном аэродроме отсняли кинодокументалисты. Там ведь вся катастрофа – как на ладони. Если бы только нам удалось этот фильм увидеть!.. Даже мы с тобой могли бы раскрыть дело «Горького» – быстрее, чем лубянские специалисты. 
Коля хотел было прибавить: «Хотя я и так подозреваю, кто всё это подстроил, только доказательств у меня нет». Но в последний момент удержался: если бы он сказал это, пришлось бы много чего еще рассказать другу. 
– Ну, ты придумал! – Теперь уже Миша засмеялся. – И где бы мы эту пресловутую пленку стали искать?
– Искать нам её не нужно, – проговорил Николай. – Ясно, что эта пленка находится…
  
Глава 4. Corpus delicti
 
17–20 мая 1935 года. 
НКВД СССР 
1
Что эта пленка находится теперь на Лубянке, можно было догадаться, и не имея семи пядей во лбу.
В том же самом районе Москвы находилась теперь и Анна Мельникова, помещенная во внутреннюю тюрьму НКВД: пятиэтажный кирпичный короб, пристроенный со двора к Наркомату внутренних дел. Здание тюрьмы, где и днем царил полумрак, теперь, в ночь с двадцатого на двадцать первое мая, казалось наполненной доверху агатовой чернильницей. Ни электрические лампочки в коридорах, упрятанные под проволочные колпаки, ни настольные лампы и люстры в кабинетах тюремного начальства, источавшие ядовито‑желтый свет, не могли рассеять этого ощущения.
Если бы Николай Скрябин увидел красавицу через два дня после страшного авиационного праздника, он бы, пожалуй, мог ее и не узнать. На Анниной скуле лиловел синяк, полученный еще на летном поле; другие синяки – черные оттиски чьих‑то пальцев – покрывали ее обнаженные до локтей руки. Вьющиеся огненные волосы Анны спутались и стали похожи на скрученную медную проволоку. Бирюзовые сережки из мочек ее ушей исчезли, а под глазами узницы залегли темно‑фиолетовые полукружья, разом состарившие ее лет на десять.
Впрочем, всё это можно было считать пустяками. И вовсе не изъяны собственной внешности волновали женщину, которую конвоир, ритмично ударявший ключом о пряжку ремня, вел по тюремным коридорам. Анна беспрерывно думала о человеке, которого Скрябин ошибочно принял за ее любовника – о Григории Ильиче Семенове. Красавица‑кинооператор имела все основания полагать, что именно встреча с ним, состоявшаяся субботним днем семнадцатого мая, погубила их всех: и ее саму, и ее несчастных товарищей, снимавших фильм на Центральном аэродроме имени Фрунзе.
2
– Григорий Ильич! – Анна, заступившая Семенову дорогу в вестибюле Наркомата внутренних дел, в жесте мольбы свела свои маленькие ладони. – Раз уж мне выписали пропуск, впустили сюда, то, может быть, вы мне уделите капельку времени? Четверти часа вполне хватит. Я и камеру захватила с собой, только ее забрали при входе. Мне нужно сдать перемонтированный фильм о Беломорканале до двадцатого числа, иначе вся съемочная группа останется без премии.
– Ну, а я‑то тут при чем? – Комиссар госбезопасности в раздражении дернул плечами. – Я вам не киноартист, чтобы перед объективом позировать.
Эта женщина, прекрасная, как сказочная жар‑птица, вызывала в нем чувства, не вполне понятные ему самому. Было в ее синих глазах что‑то такое… То ли ложь проступала в них, то ли – хуже того: насмешка. При других обстоятельствах чекист разобрался бы во всем досконально, но сегодня его ждали иные дела. Обойдя Анну, Григорий Ильич двинулся было в сторону лестницы, но не тут‑то было: уйти ему не удалось.
– Товарищ Семенов! – Анна ухватила чекиста за рукав гимнастерки. – Мы ведь снимали свой фильм с личного разрешения Генриха Григорьевича! И мне нужно переснять всего несколько планов – взамен испорченных.
– Каких таких – испорченных? – Григорий Ильич, старавшийся вытянуть рукав из пальцев рыжей дамочки, вдруг оставил свои попытки. – Что вы там напортачили? Выкладывайте!
– Видите ли, – радуясь, что строптивец начинает уступать, Анна заговорила с некоторой торопливостью, – когда при открытии Беломорканала снимали товарища Ягоду, ваше лицо не менее десяти раз попадало в кадр – вы ведь всё время были поблизости. Так вот… – красавица запнулась было, но затем продолжила: – Кинопленка, с которой работали операторы, оказалось, по‑видимому, бракованной. И ваше лицо получилось смазанным…
Правильнее было бы сказать: лицо не проявилось вовсе, лишь серое пятно, увенчанное фуражкой НКВД, маячило за плечом у Ягоды. Однако этого Анна говорить не стала.
– Вот как? – Семенов глянул на красавицу пристально. – Можете показать?
– У меня нет с собой этой пленки, – сказала Анна, – она осталась на студии.
– Жаль… – протянул Григорий Ильич, а затем счел нужным уточнить: – Жаль, что пленка испорчена.
– И мне жаль, поверьте. А еще больше я сожалею о том, что приходится отвлекать вас от работы. Но, Григорий Ильич, – Анна попробовала поймать его взгляд, но блеклые глаза чекиста глядели мимо нее, – на то, чтобы исправить дело, времени нужно всего ничего: я сделаю несколько подходящих кадров, а после мы смонтируем всё так, что никто ни о чем и не догадается. Пожалуйста!..
– Ну, ладно. – Внезапно придя в игривое расположение духа, Семенов приобнял красавицу за плечи. – Отчего же не пойти навстречу очаровательной даме? Идемте в мой кабинет. У меня есть срочные дела, но, как только я их закончу, я буду весь ваш.
– А как же моя камера… – попробовала заикнуться Анна. – Мне сначала нужно вернуться за ней. Может быть, вы…
– Сначала мы всё обсудим, – сказал комиссар госбезопасности.
Он провел посетительницу через свой просторный кабинет с дубовыми панелями на стенах, открыл невысокую дверцу в дальнем его углу и подтолкнул Анну ко входу в маленькую комнатку: неприглядную и заваленную вещами, как магазинная подсобка. Красавица‑кинооператор переступила ее порог, а Григорий Ильич произнес: «Подождите меня здесь, я всё быстренько улажу». После чего захлопнул дверь и повернул в замке ключ.
Анна огляделась по сторонам. Каморка, где она очутилась, представляла собой вытянутый, как школьный пенал, прямоугольник: с дверью в одном торце и со стеллажами, расположенными вдоль трех остальных стен. На стеллажных полках громоздились картонные коробки, неизвестно чем наполненные, закрытые сверху на клапаны; бесчисленные настольные лампы и люстры – с ввернутыми в них лампочками; обращенные лицевой стороной к стенам картины в рамах; и, в довершение всего, немыслимое количество столовой утвари: тарелок, чашек с блюдцами, стаканов, ложек, вилок и ножей.
Анна взяла с полки мельхиоровой нож, попавшийся ей на глаза, попробовала пальцем его скругленный кончик и положила столовый предмет на место. Как оружие он явно никуда не годился.
  
Между тем из соседней комнаты до нее донеслось сначала – хлопанье двери, затем – приглушенные ковровой дорожкой шаги и, наконец, тихие, вполсилы звучащие голоса. К Григорию Ильичу явился посетитель. Вслушиваясь в нечеткие слова, Анна глянула на коробку, стоявшую даже не на полке – на полу, прямо у ее ног, бросила мимолетный взгляд на запертую дверь, а затем опустилась на корточки и отвернула подсунутые один под другой картонные клапаны.