"Фантастика 2026-13". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)

Николай и Михаил слышали крик Стебелькова и звук удара: такого, словно о землю с высоты шваркнули бочку, наполненную нефтью.
Друзья к тому времени не только спустились во двор, но и успели совершить одну крайне необходимую сделку. Бегать по улицам босиком – удовольствие маленькое, а зайти в свою квартиру, чтобы обуться, Миша не мог. Во‑первых, дверь парадного была по‑прежнему заперта изнутри, и за ней белугой выл Маслобоев, требуя вызвать милицию. Во‑вторых, у подъезда толпилось с десяток жильцов, гадающих, как им теперь попасть домой. Так что Коля за два червонца приобрел у одного из мужиков, забивавших во дворе «козла», разношенные башмаки. Мише они оказались немного великоваты, но как раз подходили для того, чтоб носить их с распухшей лодыжкой. Другие доминошники смотрели на своего товарища с явной завистью; такой обувке красная цена была – три рубля.
  
И тут раздался крик Стебелькова.
– Человек упал с крыши! – закричал Коля, мгновенно смекнувший, что случилось. – Вызывайте карету «Скорой помощи»! – И они с Мишей устремились в противоположный конец двора.
Что происходило дальше, Скрябин и Кедров видеть не могли, зато слышали, как через несколько секунд начала визжать какая‑то дамочка.
– Теперь они еще и скажут, – задыхаясь и постанывая от боли в ноге, проговорил на бегу Михаил, – что мы убили сотрудника органов при исполнении. – Произнося «они», Кедров, разумеется, имел в виду вовсе не граждан, собравшихся во дворе.
– Какая разница!.. – Коля, к ужасу своего друга, рассмеялся. – Больше одного раза всё равно не расстреляют!..
И стал вдруг отставать от Миши, хотя тот еле‑еле перебирал ногами. За спиной у себя Кедров услыхал голос своего друга: Скрябин произнес шепотом какое‑то коротенькое словечко, а затем еще два раза его повторил. Что это было за слово – Михаил не разобрал, а когда обернулся, чтобы переспросить, то так и прирос к месту от изумления.
Николай остановился возле дворовой скамейки, на которой сидела старушонка: маленькая, как восьмилетняя девочка, с хитренькими холодными глазками. Миша был уверен, что пару мгновений назад, когда он мимо этой скамьи ковылял, никакой старухи там не было. Коля же что‑то быстро и сосредоточенно говорил подозрительной бабке: ни дать, ни взять – форменной ведьме. Закончив говорить, он повернулся к Михаилу и поманил его:
– Подойди‑ка сюда!
Изумленный, Колин друг похромал к скамье. Едва только он приблизился к маленькой старушонке, та наклонилась и крепко, обеими руками, схватила Мишу за распухшую лодыжку. Боль в ноге сделалась такой, что Михаил громко вскрикнул и попытался вырваться из старухиной хватки. Но не тут‑то было: бабка держала его цепко. При этом от неё исходил густой запах перечной мяты – не то, чтобы неприятный, но уж больно дурманящий.
– Да что это она?.. – Кедров повернулся к своему другу и хотел уже потребовать, чтобы тот заставил старуху отпустить его, но – осекся на полуслове.
Отек на его лодыжке начал вдруг сам собой опадать, рассасываться, и не прошло минуты, как пропал вовсе. Вместе с ним исчезла и боль, пронзавшая Мишину ногу. Бабка тотчас разжала пальцы, а на лице Кедрова отобразились удивление и радость. Коля, не спускавший с него глаз, удовлетворенно кивнул.
– Всё в порядке? – вопросил он. – Тогда уходим!..
И они вновь побежали – теперь уже вдвое быстрее, чем прежде.
– А кто была эта бабка? – не утерпев, спросил Миша.
– Какая бабка? – Коля удивился самым искренним образом.
– Да вон та старуха – с которой ты разговаривал и которая что‑то сделала с моей ногой!
Обернувшись, Миша указал на низкорослую ведьму, соскочившую со скамьи и шустро направившуюся в другой конец двора. А затем – старушонка вдруг пропала из поля Мишиного зрения, и куда она могла подеваться – было неясно.
– Ты видел старуху? – переспросил между тем Николай, и казалось, что удивление его всё возрастает.
Но Кедров ничего ему сказать не успел.
Друзья собирались уже выскочить со двора на улицу, чтобы бежать в сторону Сокольнического парка, где, конечно, им удалось бы укрыться. Однако из‑за угла дома навстречу им выехал автомобиль, спутать который невозможно было ни с одним другим: они увидели выкрашенный темной краской грузовик с закрытым кузовом, с зарешеченными окошками на нем. Видимо, кто‑то из Мишиных соседей внял словам Маслобоева и позвонил куда надо.
– Ну, вот и они!.. – воскликнул Коля вроде как даже с выражением торжества; Кедров решил, что его друг в некоторой степени повредился умом.
Едва не попав под колеса «черного воронка», Михаил и Николай круто развернулись и устремились наискосок через двор, топча цветы в палисадниках.
– Черт бы побрал этот самолет… – простонал Миша и посмотрел вверх, как будто некий летательный аппарат и впрямь находился в воздухе над их головами.
– Черт его и побрал, – изрек Скрябин, и лицо его сделалось мрачным.
Время для него снова пришло в движение, но только двинулось оно вспять, возвращая Николая на два месяца назад.
  
Глава 2. Катастрофа
 
18 мая 1935 года. Воскресенье 
1
Самолет назывался «Максим Горький», и тот, кто дал ему это имя, во всех отношениях попал в точку.
Построенный в честь сорокалетия литературной деятельности Горького (на добровольные народные пожертвования), самолет этот, подобно самому Буревестнику революции, занимался – на свой лад – марксистской агитацией. Он разбрасывал над землей партийно-коммунистические листовки, а заодно транслировал для граждан музыку и пропагандистские речи – при помощи специальных акустических установок «Голос с неба». Москвичи тысячами высыпали на улицы, заслышав доносящиеся с небес оглушительные звуки и завидев сюрреалистический снегопад из вихрившихся в воздухе бумажных прямоугольников. И пролетарский писатель, и его летающий тезка – оба они были выдающиеся агитаторы.
Но в наименовании самолета скрывался также смысл иного рода: гордый и амбициозный. Как известно, имя Максим означает величайший, и затея с максимизацией размеров «агитатора» вполне удалась. Гигант «АНТ-20» с размахом крыльев в 63 метра и весом в 42 тонны стал крупнейшим в мире воздушным судном. Если бы кому-то пришла в голову безумная мысль посадить «Горький» на Красной площади (как Матиас Руст посадит свою «Сесну» в 1987 году), то при съезде на Васильевский спуск цельнометаллический моноплан одним своим крылом протаранил бы собор Василия Блаженного, а другим – кремлевскую стену. То был гигантский авиалайнер на зависть самому Говарду Хьюзу, который поднимет в небо свой «Геркулес» лишь поздней осенью 1947 года, тогда как «Максим Горький» совершил свой первый полет еще в июне 1934-го.
Но прятались в названии гиганта также и другие, гораздо более печальные смыслы; увы, открылись они позже – когда изменить уже ничего было нельзя.
2
На Центральном аэродроме Москвы, что разместился на бывшем Ходынском поле, «Горький» был главной достопримечательностью. Воскресным днем 18-го мая, в день грандиозного авиационного праздника, зрители со сладким замиранием сердца глядели на летучего исполина, который стоял на летном поле в компании двух маленьких самолетиков: И-5 и П-5. Стечение народа было такое, что Скрябин и Кедров, с комфортом расположившиеся на гостевой трибуне, могли считать себя истинными счастливцами. 
Получить места с великолепным обзором друзьям удалось не по причине каких-либо собственных заслуг: два пропуска достал им Колин отец – один из самых видных советских чиновников[1], который и сам должен был в тот день подняться на борт «Горького». И не один, а в компании со Сталиным, Орджоникидзе и Кагановичем.
  
– Ну, и где они?.. – пробурчал Миша, поворачиваясь в сторону въезда на обнесенный забором аэродром. – Уже двенадцать часов почти…Мы скоро тут изжаримся!
Он несколько преувеличивал: день стоял жаркий, но не слишком, как обычно и бывает в середине мая, когда до солнцестояния еще больше месяца, и подлинного зноя почти не случается. Солнце пригревало умеренно, и голоса вокруг звучали безмятежно, и даже репродукторные марши были не лишены приятности. Мирному очарованию этого дня вот-вот должен был придти конец, однако ни Скрябин с Кедровым, ни все остальные жители Страны Советов – за исключением, пожалуй, одного лишь человека, – предвидеть грядущих событий не могли.