"Фантастика 2026-13". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)

У того, кто шёл по тропе последним, один рукав пиджака был засунут в карман. Пустой рукав: самой руки в нем не было. И Рыжий узнал этого однорукого: встречал его прежде — когда от него ещё исходил запах самого обычного человека.
3
А Иван Алтынов, сын купца первой гильдии, в это же самое время строил напрасные догадки о личности того, чья рука лежала сейчас в подвале дома на Губернской улице. Ни один человек (или — не человек) из списка отца Александра не входил в перечень одноруких жителей города, который Лукьян Андреевич Сивцов вчера принёс Ивану. Однако это ровным счётом ничего не значило. Волкулак потерял руку лишь двумя днями ранее. И вполне мог скрывать её отсутствие — в надежде, что ему удастся ещё восстановить status quo. Возможно, вчера и ему приходилось прятаться от людей, что ему было совсем не на руку — несмешной каламбур. Особенно — если он являлся известной в городе персоной. И уж не он ли возглавлял стаю оборотней — с учетом того, что ради возвращения отстреленной руки они все лезли из кожи вон? Точнее, не из кожи — из шкуры.
  
Но, размышляя об этом, купеческий сын подспудно удивился двум вещам.
Во-первых, он не ожидал, что волкулаки будут добиваться передачи им руки-лапы столь настойчиво. Иван-то решил: давешнее похищение Парамоши и требование вернуть руку в обмен на его жизнь были просто способом отвести глаза ему, купеческому сыну Алтынову, и заманить его в ловушку. А дворецкого-волкулака использовали втемную и умышленно подставили под удар — в расчёте на то, что Иван перепачкается в его крови и на него падет проклятие оборотничества. Сообществу волкулаков было выгодно иметь в своём составе купца-миллионщика — о чём и шла речь в разговоре, который удалось подслушать Валерьяну. Сама же рука-лапа могла им и не требоваться — так Иван посчитал. И выходило, что ошибся.
А, во-вторых, повторный выбор волкулаками алтыновского склепа наводил на очень серьёзные размышления. Это место явно представляло для оборотней особый интерес. Им нужно было, чтобы Иван отпер старинный склеп — возможно, из-за колодца, который и там имелся. И не являлся ли он своеобразным аналогом пресловутого Колодца Ангела? Не обладала ли вода из него свойствами восстанавливать плоть колдунов?
Впрочем, Иван подозревал, что подоплёка тут более конкретная. Ведь его родной дед, купец-колдун Кузьма Алтынов, умудрился каким-то образом заполучить себе длиннейшую многосуставчатую руку — уже после того, как был погребён в склепе с колодцем! При жизни-то его руки были самой обычной длины. И не рассчитывал ли раненый волкулак, что в таком месте рука его прирастет обратно к туловищу?
Иван понятия не имел, кто мог узнать про удивительную руку его деда. Но вот про самого купца-колдуна могли знать, пожалуй, все, кого протоиерей Тихомиров включил в свой перечень. Включая даже и господина Барышникова, который, хоть и пробыл в городе без году неделю, вполне мог выведать все живогорские легенды. Значительная часть которых, увы, являлась правдой. Но всё равно: найденный в поповский бричке листок бумаги Ивану очень помог. Теперь купеческий сын точно знал, кто наверняка причастен к похищению священника. И среди кого нужно любой ценой, до дня осеннего равноденствия, выявить того, кто возглавлял оборотней Духова леса.
Только вот — те, кто забрал в полон священника, ничего про тот список не знали. Для них протоиерей Тихомиров представлял смертельную опасность как человек, способный разоблачить их. И, понимая это, Иван Алтынов измыслил-таки план, который, если очень сильно повезёт, мог помочь спасти жизнь Зининому отцу.
А вчера в Живогорск прибыл именно тот человек, который способен был помочь купеческому сыну с реализацией этого плана: доктор Павел Антонович Парнасов. Тот самый эскулап, который когда-то принимал роды у Татьяны Дмитриевны Алтыновой. Сейчас он находился в комнате Валерьяна: оценивал его состояние. После чего должен был присоединиться к Ивану за ранним завтраком.
4
Эрик увидел, как пятерка злоумышленников прошагала по окутанной легким туманом тропинке, что вела через развалины села, а затем скрылась в лесу. И, как только это произошло, дедуля отступил от окна. После чего по-настоящему удивил Эрика: повернулся к нему тем самым плечом, на котором кот сюда приехал. Словно бы предлагал Рыжему занять прежнее место.
Сомнение закралось в душу купеческого кота. Но лишь на миг: он слишком оголодал, чтобы отказаться от возможности убраться из этой башни-тюрьмы. И, напружинившись, он одним махом запрыгнул на плечо одноглазого дедули. Который тут же двинулся к лестнице, что вела вниз.
И до самой нижней площадки, ступенек под которой не осталось, они спускались совершенно благополучно. Дедуля — хоть и с согбенной спиной, и с единственным зрячим глазом, — держался молодцом. Переступал по перекладинам так уверенно, будто и не лежал совсем недавно в каменном саркофаге.
Но вот в самом конце спуска он допустил просчет.
Позапрошлой ночью, когда они поднимались на башню, он втянул себя и Эрика наверх, ухватившись многосуставчатой рукой за край первой площадки. Которая легко выдержала вес их двоих. И теперь, когда они стали спускаться, он снова выметнул из рукава свою длиннющую правую руку — вцепился ею в край дощатого настила. А затем, продолжая держаться, соскочил с него. Рассчитывал, вероятно, что он не спрыгнет, а плавно опустится вниз — на своей руке. Однако всё вышло иначе.
Эрик Рыжий не столько понял, сколько предощутил, что сейчас произойдёт. И с отчаянным мявом спрыгнул с плеча дедули — рванул вбок, к самой стене башни. Только проявленная прыть и спасла купеческого кота. Поскольку в тот же миг под ногами долгорукого провалился пол, на который тот приземлился. Не выдержал удара — как видно, слишком тяжелым одноглазый чёрт оказался. И удивительная рука не выручила его: переломилось в одном из многочисленных локтевых сгибов при ударе о край пролома, который образовался в досках. Причём, переломившись, согнулась в противоположном направлении. И, хотя дедулины пальцы продолжали цепляться за край верхней площадки, сам он ухнул в подпол. Его конечность, даже неживая, явно не могла действовать вопреки законам материального мира: сломанный сустав лишил дедулю возможности управлять рукой. Она так и осталась вытянутой вверх. Будто закоченела на сбитой из досок площадке.
В воздух поднялось огромное облако гнилостной пыли. Запахло влажной землёй, отсыревшим деревом, плесенью и — этот запах Эрику показался вполне приятным! — мышиными норами, в которых всё ещё оставались обитатели.
Рыжий подполз к краю пролома: медленно, то и дело останавливаясь и елозя животом по полу — чтобы проверить его надежность. А потом свесил голову в сумрачный провал. И обомлел.
Башенный подпол оказался весь утыкан толстыми заточенными кольями, острия которых смотрели частично вверх, частично — в разные стороны. И, хотя колья эти выглядели древними, сгнили они явно не до конца. На один из них дедуля и напоролся правым боком, так что кол пробил насквозь горб на его согбенной спине, на добрый аршин выйдя наружу. Крови на заостренной деревяшке Эрик не узрел, но не из-за того, что внизу было темно: кот всё видел прекрасно. Нет, в дедуле крови, похоже, попросту не оставалось. Её заменило какое-то черноватое вещество, которым кол и был теперь выпачкан.
В общем, одноглазый чёрт упал до крайности неудачно. Вероятно, один его из локтей сломался на переразгибе как раз потому, что он рухнул на правое плечо. И теперь не мог ни подняться, ни высвободить руку, ни переломить кол, на который он оказался насажен.
  
При этом единственный глаз дедули смотрел прямо на кота. И — поразительно дело: даже во тьме блестел, как перезрелая вишня на солнце.
Эрик хотел спросить одноглазого: «Ну, и что я теперь должен делать?» Однако вышло у него только протяжное: «Мя-а-а-а-а-а?», которого дедуля будто и не услышал. Рыжий еще раз издал свой вопросительный мяв; и в конце добавил в него требовательной хрипотцы. А затем прислушался.