Базилика

Несколько минут мы прогуливались, и, когда молодой Диего Альтамирано проходил мимо, осматриваясь поверх голов, я познакомил их, машинально заговорив по-испански.
— Я прочитал много ваших книг, святой отец. Для меня большая честь познакомиться с одним из величайших умов церкви, — льстиво произнес Диего.
— Спасибо. Я знаю, что у Его святейшества появился новый помощник — латиноамериканец, и буквально слышу Анды в звуке вашего голоса. Я вернулся оттуда только сегодня утром.
Пока Видаль и Диего расспрашивали друг друга об общих знакомых, я заметил Лютера, стоявшего в углу, из которого хорошо просматривалась парадная дверь. Когда толпа на мгновение расступилась, я увидел, что он беседует с Тилли. На ней было простое белое хлопчатобумажное платье сантиметров на десять выше колен и с глубоким круглым декольте. Картинку довершали зачесанные назад волосы, оттенявшие чеканное серебряное ожерелье и такие же серьги. Макияжа не было. Ей он был и не нужен.
Видаль прервал мое любование Тилли.
— У нас с Диего много общих друзей, и я объяснял, что мы с Его святейшеством дружны еще со времен его епископства. Я что-то вроде его личного эмиссара в Латинской Америке, улаживаю кое-какие дела, которые церковь не любит обсуждать на публике. Он вызвал меня на завтра, чтобы я доложил ему о поездке.
Диего улыбнулся.
— Там и увидимся. А сейчас прошу меня простить…
Повернувшись ко мне, Видаль сказал:
— Мне еще нужно пообщаться с людьми. Возможно, нам удастся встретиться в библиотеке через, скажем, минут двадцать. Это вниз по ступенькам и налево, мимо большой комнаты отдыха.
Мы трое пожали друг другу руки и разошлись в разных направлениях. Пока Тилли тоже не исчезла в толпе, я задержал ее кое-какими не столь уж важными вопросами о Карузо: ее имя было в списке женщин из записной книжки убитого монсеньора.
— Лука? Разве я тебе не рассказывала? Когда-то он был одним из нас — милый, заботливый, добрый, остро чувствовавший глупость. А потом раз-два, и он примкнул к крайним правым, — сказала она. — И послал меня куда подальше, хотя я даже и не собиралась обсуждать с ним эту перемену. Кстати, примерно в то же время он выпал из поля зрения журналистов.
Знаю, мне вообще не следовало задавать следующий вопрос. Но он случайно сорвался у меня с губ.
— А ты когда-нибудь… то есть, Тилл, вы с ним…
Она пристально посмотрела на меня, выбирая, то ли ей это льстит, потому что, возможно, я ее ревную, то ли бесит, потому что я разговаривал с ней как полицейский.
— Слушай, братец, с кем я ложусь в постель — мое дело, даже если это ты.
Она взяла меня за воротник.
— Завтра вечером. Сначала ужин. Около восьми?
Хорошо. Почему нет?
Ей пора было присоединиться к светлым головам, но у Тилли остался еще один вопрос.
— Расскажи мне о собаке папы, — потребовала она.
— Какой собаке?
— Я слышала, что у него есть щенок, черный с белым. Мне нужно еще одно подтверждение, прежде чем я напечатаю это. Расскажи.
— Насколько я знаю, у папы нет собаки. Честное слово. И, по-моему, он не особенно любит собак.
Она пристально посмотрела на меня. Соврать ей, если она спросит о кошке? Наверное, да.
Доверив Лютеру и Диего охранять папу, а будущее церкви — светлым умам в обремененном речами конференц-зале, я бродил по библиотеке и большой комнате отдыха, где стояли стол для игры в пул, пианино и гигантский телевизор, спрятанный в шкафу.
Видаль так и не появился. Я заскучал и пошел его искать, но нигде не было и следа Видаля. В конце концов я ушел домой. Спускаться по холму было легче, но так же одиноко. Позже я рассказал Галл и, что в последний раз, когда я видел Густаво Видаля живым, тайный эмиссар папы загонял опаздывающих в конференц-зал.
— Я хочу поиграть на пианино! Я имею право играть на пианино; я играю каждое утро. А сегодня я не смог поиграть.
Он кричал, это была почти истерика, он разговаривал сам с собой. Иванович мог бы посвятить целый семинар этому бедолаге.
— А знаете, почему я не могу играть на пианино? Потому что в пианино отец Видаль. Почему отец Видаль в пианино? Сейчас моя очередь играть.
 
— Кто этот вопящий клоун?
— Священник Литтл. Живет здесь. Он нашел тело, — сказал Марко Галли, снова возглавлявший удрученную группу ватиканских полицейских, еще не успевших раскрыть первое убийство.
Я точно знаю, что они чувствовали; сконцентрироваться и так было тяжело, а тут еще эти вопли. Я подошел к нему.
— Отец Литтл, будьте так любезны, посидите спокойно, пока мы не окажемся готовы поговорить с вами.
Задеть чувство собственного достоинства — верный способ привлечь внимание большинства людей. Это естественным образом сработало и с отцом Литтлом: он вышел из шока.
— Вы знаете, кто я?
Он вытянулся в полный рост, лысый человек, в возрасте около шестидесяти пяти лет, с большим животом и в очках в черной оправе.
— Вы выдающийся профессор, — абсолютная догадка, — у которого много друзей в курии.
Он кивнул.
— С чем я вас и поздравляю. А теперь сядьте и заткнитесь.
Галли сдерживающим жестом положил ладонь мне на руку.
— Полегче, Паоло.
Но Литтл тихонечко отошел в сторону.
Медэксперт обернула термополоску вокруг шеи трупа, сняла показания, поколдовала с числами на карманном компьютере и объявила:
— Умер двенадцать часов назад, может, немного позже. Сказал бы я ей… Двенадцать часов назад Густаво Видаль, маленький священник с большими мозгами, живой и здоровый стоял посреди толпы народа, желая поговорить со мной. Думаю, он знал, кто мог убить его товарища Карузо, а также кто финансировал «Ключи» в Латинской Америке. Я подозревал, что все это было связано и он мог дать мне недостающие ниточки. Слишком поздно. Поздно на целую вечность. Убийца затолкал Видаля в недра большого пианино и закрыл крышку. Должно быть, это произошло, когда папа был наверху, на собрании. Возможно, Видаль уже был в своей «могиле», когда я проходил мимо расположенной в цокольном этаже комнаты отдыха в соседнюю библиотеку, где мы условились встретиться.
У коронера есть противная привычка давать по ходу дела комментарии, как на футболе.
— Никаких видимых повреждений, крови нет. Но кишечник, похоже… это мог быть яд?
Конечно, это был не яд.
— Нет, не яд, думаю… ага. У этого человека сломана шея, — объявила медэксперт.
Это кое-что проясняло.
— Но он не мог просто упасть и сломать себе шею.
Галли вздрогнул. Мне не следовало говорить этого.
— Паоло, ты был здесь прошлым вечером. Расскажи, кто здесь был еще.
— Ну, только папа и вся его охрана. Может, десяток кардиналов, множество епископов, репортеры, личные секретари, семинаристы, официанты, фокусники, шуты, воры-карманники, сутенеры, да кто угодно. Колдунов не видел, но не ручаюсь, что их не было… Такой бардак…
Галли шумно вздохнул. Я спросил его:
— Кто-нибудь видел что-нибудь, слышал что-нибудь, заподозрил что-нибудь, прежде чем появился этот Либерейс?  [76]
Я жестом показал на Литтла. Он неподвижно сидел на стуле словно прикованный, метал в меня гневные молнии и выстукивал пальцами гневный концерт на своих пухлых бедрах.
Галли бессильно пожал плечами.
— Ничего. Совсем ничего.
Снова пожал плечами.
— Свидетелей нет. А что нам известно? Убийца — мужчина или женщина? Был ли это тот же человек, что и на куполе собора? Поговори со мной, Паоло, прошу тебя.
Бедняга. Он был в таком же отчаянии, как и я.
— Видаля могла убить женщина, но я так не думаю. Прошлым вечером их здесь было не так много, а Видаль, как и его друг Карузо, был убит кем-то, кого он знал; кем-то сильным и расчетливым. Убийца выждал удобный момент, сломал Видалю шею, а затем хладнокровно спрятал тело. Очень сильная и спортивная женщина? Сомневаюсь. Уверен, это был мужчина, и очень может быть — священник. Прошлым вечером здесь были почти одни священники.