Поручик Романов (СИ)

— Очнулся, Митя? Ну и хорошо. Сейчас позову врача.
Митя? Да, так его иногда звали дома (главным образом — бабка с дедом), но в школе он всегда просил называть себя только Дмитрием, Димой. А в училище к нему обращались в основном по фамилии — курсант Романов. Затем он стал лейтенантом Романовым… Между тем незнакомец скоро вернулся, с ним пришел доктор — крупный, представительный, со старомодном пенсне на мясистом носу. Его белоснежный халат был распахнут, и Дима разглядел на петличках кителя две полоски и три звездочки треугольником. И еще — знакомую всем медицинскую эмблему — змея, обвивающая чашу. Значит, сделал он вывод, это военврач.
  
— Вот, господин подполковник, наконец-то очнулся! — радостно произнес сосед по палате. — Слава богу!
«Господин подполковник»? «Слава богу»? Что-то тут не так… Дмитрий закрыл глаза — лучше пока ничего не говорить, посмотрим, что будет.
— Позвольте представиться, — обратился к нему военврач, — подполковник Владимир Иванович Арефьев, начальник военного госпиталя. Как вы себя чувствуете, выше высочество?
«Ваше высочество»? Еще лучше! Дима слегка застонал: пусть думают, что он еще не совсем пришел в себя — пока ситуация не прояснится…
— Разрешите, я вас осмотрю? — попросил Арефьев.
Дмитрий слабо кивнул. Врач довольно бесцеремонно ощупал его голову, посветил маленьким электрическим фонариком в глаза, заставил встать и сделать несколько маленьких шажков по палате (сосед в это время поддерживал его под руку — Диму слегка пошатывало), после чего удовлетворенно произнес:
— Ну, что же, прогноз у вас¸ ваше высочество, очень даже неплохой: контузия должна пройти через несколько дней, других серьезных повреждений, кроме нее, я не вижу. Будут ли у вас, ваше высочество, какие-то пожелания или же вопросы?
Дмитрий кивнул:
— Будут. Во-первых, где я?
— В Хамардабе, в госпитале, — ответил Арефьев. — Я, соответственно, его начальник. Вас доставили сюда два дня назад без сознания, а очнулись вы только сейчас. Что, впрочем, было вполне ожидаемо — учитывая тяжесть контузии. Вы, ваше высочество, помните, что произошло?
Дмитрий подумал и ответил
— Был бой, мой танк попал под выстрел. Сначала — взрыв, потом — полная темнота. И ничего больше.
Пусть будет правда — по крайней мере, это соответствовало его состоянию.
— Не под выстрел, — произнес сосед по палате, — а ты нарвался на японского смертника, камикадзе. Эти гады отлично умеют маскироваться, прячутся в траве и земляных щелях, ни за что не заметишь, а потом, во время атаки, кидаются под наши гусеницы с мешком взрывчатки на поясе и гранатой в руке. Вот под твоего «Добрыню» один такой и кинулся. Взрывом половину твоей машины разворотило, тебя самого с трудом вытащили и доставили сюда. Ты почти двое суток был без сознания… Слава богу, что все обошлось, очнулся!
— Экипаж? — спросил Дмитрий.
— Какое там! — махнул рукой сосед, — и башенного стрелка твоего, и мехвода — сразу же насмерть. Ты сам просто чудом уцелел! Меня кстати, тоже ранило: подорвался на соседней «живой мине», какая-то железка в плечо угодила. Вот нас сюда вместе с тобой и определили. К счастью, у меня в экипаже все целы остались, хотя и оглушило их знатно. Но обе машины, что моя, что твоя, теперь в труху, одни только выгоревшие корпуса остались. Так что мы с тобой, Митя, сейчас временно «безлошадные».
— Какое сегодня число? — спросил Дмитрий.
— Двадцать пятое мая, — ответил Арефьев.
— Как двадцать пятое мая? — удивился Романов. — Было же двадцать четвертое июня. Я точно помню.
Военврач и сосед по палате тревожно переглянулись:
— Сегодня двадцать пятое мая тысяча девятьсот тридцать седьмого года, — четко произнес подполковник Арефьев.
Дмитрий почувствовал, будто внутри что-то оборвалось. Переспросил внезапно охрипшим голосом:
— Тридцать седьмого года? Вы что, шутите? Я же танковое училище в сороковом закончил, всего год назад! И, кстати, почему вы обращаетесь ко мне «ваше высочество»?
Подполковник Арефьев со все нарастающим беспокойством смотрел на него. Потом пожевал толстыми губами и сказал:
— Наверное, контузия оказалась более тяжелой, чем мы изначально предполагали. Вам, ваше высочество, нужно еще полежать. Я сообщу полковнику Вакулевскому, что вы нуждаетесь в дополнительном лечении.
— Какому еще Вакулевскому? — удивился Дмитрий. — Не помню такого.
Подполковник помолчал, подошел ближе, заглянул в глаза:
— Скажите, ваше высочество, вы помните, как вас зовут?
— Конечно! — обиделся Дима. — Дмитрий Михайлович Романов.
Арефьев кивнул: хорошо. Потом спросил еще:
— А как зовут ваших командиров? Ротного, батальонного, полка?
Дима отрыл уже рот, чтобы ответить, но затем подумал и отрицательно покачал головой. Лучше пока не говорить ничего, надо послушать, что скажут ему. Эта ситуация нравилась ему все меньше и меньше.
— Так, понятно, — медленно протянул Арефьев, — временная амнезия. При взрывных травмах это обычное явление, вполне объяснимое, но, как правило, довольно неприятное. К счастью, память у пациентов чаше всего полностью восстанавливается, нужно лишь время. В общем, покой и еще раз покой. Я отдам соответствующее распоряжение.
С этими словами он коротко кивнул и вышел из палаты. Дмитрий остался лежать на кровати. К нему подошел сосед.
— Извините, ваше высочество, раз уж вы ничего не помните… Разрешите тоже представиться: Семен Федорович Замойский, штабс-ротмистр, командир бронетанковой группы, где вы изволите служить.
— Кем служить? — вяло произнес Дмитрий.
— Командиром первого взвода, — чуть пожал плечами Замойский.
— Послушай, Семен, — повернулся к нему Дмитрий, — давай уж на «ты»! И мне так будет удобнее, и тебе. Тем более что мы раньше, похоже, только так и общались. Я действительно почти ничего не помню, поэтому будь добр, расскажи мне подробно, кто я такой, где служу и что сейчас вообще происходит.
Замойский внимательно посмотрел на него, потом взял стул, сел рядом с кроватью и стал рассказывать:
— Вы… то есть ты… в общем, тебя зовут Дмитрий Михайлович Романов, но обычно ты просишь называть себя Митей. Разумеется, это относится только к близким друзьям и родственникам.
— Хорошо, кивнул Дмитрий, — а кто мои родственники? Например, кто родители? И почему я — ваше высочество?
— Так ты же самое настоящее высочество и есть! — усмехнулся Замойский. — Младший сын нашего государя-императора, Михаила Михайловича Романова, Божьей милостью Михаила Третьего (дай бог ему сил и здоровья!). Поручик, командуешь первым взводом в моей танковой роте. И мы уже две недели вроде как воюем с Японией…
  
Глава 5
 
Глава пятая
— Вроде как? — удивился Дмитрий. — Что это значит? Воюем мы или нет?
— Это, брат, как посмотреть, — чуть заметно усмехнулся Завойский, — официально — нет, а на самом же деле…
— Вот с этого места, друг, давай-ка подробней, — попросил Дмитрий. — Почему мы воюем, кто начал, как идут боевые действия? Наступаем, отходим, какая вообще сейчас ситуация на фронте?
— Ну, фронт — это слишком громко сказано, — сказал штабс-ротмистр, — все боевые действия — тридцать-сорок верст вдоль реки Халкин-гол и еще примерно двадцать — за ней, в глубину монгольской территории. Можно сказать, это скорее приграничный конфликт, чем настоящая война. По крайней мере, так нам велено пока считать. Ну, а дальше видно будет, смотря, как дело пойдет. А начали¸ само собой, японцы — стали какие-то дурацкие претензии к монголам предъявлять, а затем вообще в наглую залезли на их территорию. Мы, естественно, вмешались и монголов поддержали — как-никак, наши союзники, к тому же обязывает договор с бароном Унгерном…
  
Из рассказа Замойского стало понятно, что, собственно, никто войной это противостояние не считает, ни монгольское правительство, ни японское, ни тем более российское, все предпочитают обходиться неким довольно обтекаемым словосочетанием «приграничный конфликт» (или же — «столкновение из-за спорных территорий»).