Поручик Романов (СИ)

Дима быстро собрался и уже через четверть часа покинул госпиталь — несмотря на мучающие его головные боли и бурные протесты подполковника Арефьева («Рано вам выписываться, Дмитрий Михайлович, полежать бы надо!»). Сначала заскочил в штаб, чтобы получить указания от Вакулевского, а затем направился в свой батальон — принимать технику и знакомиться с людьми.
Новые танки и броневики стояли на северной окраине Хамардаба, подальше от японских тяжелых орудий, и полковник Вакулевский выделил Дмитрию свой штабной автомобиль (вместе с водителем, разумеется). На быстром «Балктийце» Романов и денщик Прохор (куда ж без него?) домчались до места всего за пятнадцать минут.
  
В батальоне все уже знали о новом назначении и тоже удивлялись: поручик — и комбат? Офицеры бурно обсуждали эту новость. Это приказы, как известно, не обсуждают, а выполняют, а вот все остальное… Те, кто знал или хотя бы слышал о последних подвигах Романова, понимающе кивали, другие же многозначительно хмыкали: дело, мол, совершенно ясное — сын государя-императора! Кто бы сомневался в высокой протекции.
Дмитрий принял доклад штабс-ротмистра Гессена (старшего среди офицеров батальона) и начал осматривать технику. Увиденным остался вполне доволен: несмотря на длинный и очень тяжелый переход, «Добрыни» и броневики были в неплохом состоянии, все более-менее исправны, боекомплект — полный, люди, хоть уставшие и сильно измотанные, настроены вполне решительно. Вот немного они отдохнут, придут в себя — и можно снова в бой. После короткого знакомства с офицерами Дмитрий назначил Владимира Гессена начальником штаба батальона (и, само собой, своим заместителем) и попросил подготовить экипажи и машины к еще одному небольшому переходу — на восточный берег реки Халкин-гол.
На совещании в штабе полковник Вакулевский предложил разделить броневую группу: первый батальон (ротмистр Алексеенко) пусть останется в Хамардабе, будет прикрывать его от возможных (хотя бы теоретически) неприятельских атак с севера, а второй (поручик Романов) должен передислоцироваться на плацдарме за рекой. Он станет постоянной и весьма существенной угрозой для японцев, заставит их держать в центре значительные силы. Следовательно, меньше шансов, что полковника Ямагада задумает еще какую-нибудь гадость…
Переправляться через реку решили ночью: во-первых, жара спадет, значит, переход пройдет гораздо легче и для людей, и для машин, а во-вторых, — хоть какая-то скрытность от японцев. Конечно, они услышат шум моторов (ночью звуки над водой разносятся очень далеко) и поймут, что мы перебрасываем танки и бронемашины за Халкин-гол, но, по крайней мере, не будут знать точно, сколько их и какие именно. Подготовим для них небольшой сюрприз!
Романов решил лично руководить переходом: он будет находиться в головном танке и показывать путь, а все остальные машины пусть идут прямо за ним. За пару часов они, по идее, спокойно переправятся через реку и доберутся до лощинки, а там можно надежно укрыться. Места хватит для всех — и для новой техники, и для экипажей. Поставим пару десятков юрт и палаток, разместим личный состав, дадим людям отдохнуть, помыться и отоспаться, а затем займемся их боевой подготовкой.
Нужно обязательно рассказать новичкам об известных японских приемах — умело, ловко замаскированных противотанковых орудиях и смертниках-камикадзе, бесстрашно выскакивающих перед самым носом танков и броневиков. Они появляются буквально из-под земли и бросаются под гусеницы, взрывают и себя, и машину… Надо, чтобы экипажи знали, что их ждет трудная война, и не думали, что это будет легкая прогулка. Нет, драться японские солдаты умеют очень хорошо, боевой дух у них по-прежнему высокий, значит, впереди — тяжелые, кровавые, жестокие сражения. Что же касается выдержки, порядка и организованности, то здесь нам есть чему у японцев поучиться. Нашей бы армии такую железную дисциплину, как у них!
  
Глава 40
 
Глава сороковая
И еще сынов микадо не зря называют фанатиками: они готовы умереть, но не сдаться. Особенно это касается офицеров: многие из них — выходцы из самурайских семей, для которых плен — страшный позор. Они или гибнут в бою, или (если пленение все-таки неизбежно, скажем, из-за контузии или тяжелого ранения) делают себе харакири. Совершить ритуальное самоубийство, взрезать себе живот — для них самое обычное дело. Принять смерть намного почетнее, чем поражение…
Бывали случаи, когда японские офицеры шли в атаку с одними самурайскими мечами в руках — на верную гибель. Это не было жестом отчаянья, нет — своего рода проявление доблести и высокого самурайского духа. Разумеется, безрассудных (с нашей точки зрения) смельчаков убивали выстрелами из винтовок и револьверов, в крайнем случае — закалывали штыками, но перед этим они успевали забрать жизни нескольких российских воинов.
Бывали и ложные сдачи в плен, когда после пленения японский офицер или солдат вдруг подрывал себя и окружающих (как правило, несколько человек) спрятанной под одеждой гранатой. Это тоже был честный, мужественный и благородный поступком — человек до конца выполнял свой воинский долг, оставался верен присяге и Императору. Значит, в будущей жизни воина, полностью прошедшего свой путь (кодекс Бусидо — «у самурая нет цели, есть только путь»), ждет удачное перерождение. Вот об этом и надо было рассказать новым экипажам.
Дима остался в батальоне до ночи — чтобы не мотаться туда-сюда, пообедал вместе с новыми сослуживцами, заодно и рассказал о последних сражениях: как атаковали японские позиции, как прорывались и захватывали вражескую переправу. Особый упор сделал на то, то всегда следует быть очень внимательным: японцы очень коварны и изобретательны, любят применять всякие военные хитрости. В бою они мужественны и стойки, а по героизму не уступают нашим солдатам. В качестве примера привел те два случая, свидетелем которых являлся сам: рассказал о японском лейтенанте, бросившимся на его танк с одним наганом в руках, и об артиллеристе, стрелявшим из своего орудия до самого конца. И раздавленном вместе с ним… Не стоит недооценивать противника, это может привести к печальным последствиям.
Когда совсем стемнело, Дима залез в головную машину (это был «Добрыня» Гессена) и повел его к реке. Остальные танки и бронемобили выстроились следом в колонну. Сам штабс-ротмистра пересел в «Балтиец», чтобы замыкать технику и подгонять отстающих. На низкой скорости, стараясь не шуметь, потихоньку подошли к мосту. Там уже знали о переправе и освободили мост — на нем никого не было, ни людей, ни повозок. Дима осторожно вывел танк на мост и стал двигаться к противоположному берегу, за ним на некотором расстоянии шла следующая машина. Романов стоял в открытом люке и подавал сигналы электрическим фонариком, показывая, куда следует идти.
Ночь была достаточно светлой, лунной, поэтому фары у танков и броневиков не зажигали — чтобы не привлекать внимания японцев. Но те все-таки заметили переправляющиеся машины — у них возле реки имелись свои наблюдатели. Они прятались в прибрежных кустах и, когда российские машины вползли на мост, дали своим знак — в небо взлетели две красные сигнальные ракеты. И почти сразу же заговорили тяжелые японские орудия — начали бить по переправе. К счастью, стреляли они издалека, и снаряды падали в воду, слева и справа от моста, поднимая высокие пенные фонтаны.
Попасть у довольно узкий мост было трудно, но главная опасность заключалась в том, что кто-нибудь из новичков (мехводы были молодые, неопытные и необстрелянные) испугается и завести машину не туда. Чуть свернешь в сторону — и грохнешься в воду. Халкин-гол — река хоть и не слишком широкая, но в этом месте — довольно глубокая, и еще — очень холодная. Человек с испугу мог и танк утопить, и свой экипаж погубить.
  
Дмитрий опустился на свое место в башне и крикнул своему водителю:
— Давай полный вперед!
Тот вжал педаль в пол, двигатель взревел, танк пошел гораздо быстрее.