Поручик Романов (СИ)

В Иркутске Бобрянскому удалось договориться с авиаторами, они погрузили капитана, трех его подчиненных, а также личный «Сайгак» графа (отдал, чтобы быстрее и легче было добраться до места) в тяжелый транспортный «НК» («Никита Кожемяка» — тот же самый «Святогор», только переделанный для доставки особых грузов) и отправили на небольшой военный аэродром на самой границе с Монголией, где базировалась новая российская авиачасть: два звена средних бомберов-пикеровщиков («Орланов» и «Горынычей»), несколько мощных «Святогоров», а также с десяток легких, юрких истребителей С-101 («Стрижи»). Обещали при случае подкинуть еще пяток «Соколов» (С-112), но пока особой необходимости в этом не видели — японских самолетов в небе нет, зачем светить наши новейшие машины?
    
Глава 23
 
Глава двадцать третья
Долетели быстро, благополучно выгрузились на аэродроме, и Матвей Колычев, взяв солидный запас бензина, отправился на «Сайгаке» к месту военных действий. С ним в машине были водитель Степан, денщик Савченко и механик Алёшин (на тот случай, если что-то вдруг сломается). Ехали через тайгу, по сопкам, по почти непроходимым проселочным дорогам, перебирались через речушки и ручьи, а затем покатили по степи, солончакам и горячему песку. На шестой день поездки наконец-то прибыли в Хамардаб — как раз к тому моменту, когда японцы начали свою хитроумную атаку.
Колычев стал свидетелем всех этих событий, в том числе — и решительного маневра поручика Романова, позволившего, по сути, переломить ситуацию и выиграть бой (или хотя бы свести его вничью). Теперь капитан находился на совещании у полковника Вакулевского, внимательно слушал и запоминал — кто что скажет и что предложит.
Дмитрий с помощью Прохора, как мог, отряхнул мундир от пыли (нельзя являться к начальству в таком неприглядном виде!), более-менее привел себя в порядок и вошел в здание штаба. Спросил у того же Алексея Матвеева, кто присутствует на совещании. Помимо полковника и капитана Колычева были командиры всех трех пехотных батальонов (в том числе — князь Горадзе, уже вступивший в новую должность), начальник артиллерии подполковник Желтовский, начальник тыла капитан Яковлев, а также командиры инженерно-саперной роты, роты связи и другие офицеры. С большинством из них Дима еще не встречался, не знал, как кого зовут, но решил, как всегда, сослаться на свою палочку-выручалочку, амнезию: если что — извинят и простят.
Он вошел в комнату и доложил полковнику о своем прибытии.
— А, наш герой! — обрадовался ему Вакулевский. — Господа, вы, надеюсь, уже слышали о смелом поступке поручика Романова? Если бы не его крайне решительная и дерзкая атака, боюсь, плацдарм нам сегодня удержать бы не удалось… И мост тоже. Поручик со своим броневым взводом атаковал прямо по фронту японский командный пункт и вынудил полковника Ямагата позорно бежать! Кроме того, он уничтожил несколько орудий и гаубиц противника, разнес в клочья его артиллерийские позиции, разметал пехоту… А ведь Дмитрий Михайлович совсем недавно был тяжело контужен и еще находился на лечении в госпитале… Подполковник Арефьев диагностировал у него серьезную амнезию, которая еще не совсем прошла.
Все уставились на Романова, и ему стало немного неловко — не чувствовал себя таким уж героем: он ведь просто сделал свое дело, которому его старательно учили в военном училище и которое он очень любит. Тут Дима заметил у стола Колычева (капитана выделялся отсутствием загара на лице — все остальные офицеры уже успели изрядно обгореть на жарком степном солнце) и понял, что эту пламенную речь полковник приготовил именно для адъютанта генерала Бобрянского…
Опытный, умный Вакулевский прекрасно знал, что всё, что будет сказанное сегодня, Колычев немедленно передаст своему начальнику, а тот отправит подробный доклад на самый верх — в Военное министерство, Генштаб и на стол к самому государю-императору. Вот и постарался представить поступок поручика Романова в наилучшем свете, выдать за настоящее геройство.
Впрочем, полковник, по сути, нисколько не кривил душой: в самом деле, внезапная (и главное — очень успешная) атака Романова спасла российские войска от поражения. Это отлично понимали все офицеры за столом, понимал это и Колычев — сам же всё видел. Капитан был уже достаточно опытным офицером и мог здраво и объективно судить о любом военном действии. Находясь недалеко от переправы, он лично наблюдал в бинокль за развитием событий и тоже сумел по достоинству оценить смелый и неожиданный танковый маневр поручика Романова.
Поэтому мог с чистой совестью подтвердить слова Вакулевского — да, так оно всё и было. От Матвея не требовалось ничего приукрашивать — факты говорили сами за себя. Тем более что он уже знал о контузии Дмитрия, что только увеличило ценность его поступка: в таком состоянии (фактически — не долечившись) поручик Романов провел чрезвычайно грамотную, можно сказать — образцово-показательную танковую атаку и нанес противнику существенный урон. Это было достойно высокой награды…
Смелый поступок молодого офицера, по мнению Колычева, тянул уже не на обычную «Анну», а, как минимум, на «Георгия» четвертой степени, и он решил ненавязчиво подсказать полковнику Вакулевскому, чтобы тот подал новые документы на награждение. Всем от этого будет только лучше: Романову — заслуженный боевой орден, полковнику Вакулевскому — слава (это ведь его офицер!), а государю-императору — гордость за сына (отцовские чувства тоже надо учитывать!).
После небольшого вступление совещание в штабе перешло в спокойное, рабочее русло: офицеры, склонившись над оперативной картой, начали обсуждать сложившуюся ситуацию. Капитан Колычев слегка подвинулся и освободил место для Дмитрия, тот сел рядом. Предложения от господ офицеров поступали самые разные, порой — прямо противоположные, но цель у всех была одна — сохранить плацдарм и удержать наши позиции до подхода бригады генерала Бобрянского.
Все понимали, что положение у группы крайне сложное: первый и второй батальоны, находившиеся на плацдарме, сильно обескровлены; третий, стоявший у моста, пострадал меньше, но и там — очень серьезные потери. При артиллерийском обстреле были убиты капитан Рувицкий и еще два десятка солдат, ранены и контужены почти сорок, в том числе — оба поручика и штабс-капитан, командовавшие пехотным ротами, их обязанности пришлось принять на себя молоденьким подпоручикам, не имевшим еще должного боевого опыта…
Из техники на ходу — всего шесть броневиков, два легких танка («Добрыни») и три тяжелых «Владимира». КВ могли бы, разумеется, очень пригодиться на плацдарме, но как их переправить через реку? Мост-то не выдержит… Реального решения этой проблемы никто ни у кого не было.
Людские потери следовало срочно восполнить, но как? Выход был только один — отправить в траншеи поваров, конюхов, обозников, тыловиков, вообще — всех, кого получится. Можно было еще перевести в пехоту часть артиллерийской обслуги: батареи, конечно, тоже потеряли много людей, но вполне могли восполнить эту убыль сами — за счет ездовых. Все равно перебрасывать орудия пока никуда не нужно, вот пусть и побудут эти ездовые подносчиками снарядов и заряжающими, вполне им по силам.
Кто-то из офицеров предложил использовать в качестве пехоты хотя бы один эскадрон казаков (у них потери были минимальными, успели уйти и укрыться от артиллерийского огня), однако полковник Вакулевский только скептически хмыкнул: войсковой старшина Науменко точно не даст. Василий Никифорович на дыбы встанет, но не отправит своих ребят в траншеи… А норов у него крутой, сами знаете, связываться с ним — себе дороже. С казаками у нас и так большие проблемы (держатся независимо и почти не подчиняются приказам штаба), а тут еще и это…
  
Нет, это не выход: сейчас не место и не время устраивать разборки и выяснять, кто здесь главный, конфликт с Науменко нам совсем не нужен. Вот прибудет, дай бог, в скором времени к нам генерал-майор Бобрянский, пусть сам с ним и разбирается! У графа — авторитет в армии, он друг юности самого царя-батюшки (когда-то учились вместе в Павловском военном училище и служили в одном полку), ему Егор Васильевич перечить не посмеет. Та же ситуация была и с монголами: хурандаа (полковник) Батар за своих стоял горой, да и какие, по сути, из них окопники? К тяжелой солдатской жизни не приучены, сражаться в качестве пехоты не умеют…