Поручик Романов (СИ)

…Казаки спешились, из «Балтийца» ловко выпрыгнул молоденький подпоручик — адъютант полковника Вакулевского, как пояснил Семен, в руках он держал пакет из плотной коричневой бумаги. Офицерик козырнул издалека Замойскому, Романову и торопливо вбежал в штаб.
— Наверное, директива новая пришла, — заметил штабс-ротмистр, — поэтому Лешку Матвеева (кивок вслед адъютанту) вчера и послали на станцию Борзя. Все важные приказы и сообщения приходят только туда, здешнему телеграфу мы не доверяем — японские лазутчики залазят к нам в тыл и подключают аппараты к нашей линии, перехватывают донесения, а потом передают их своим. Вот и приходится посылать на станцию Лёшку — или на «Балтийце», если тот на ходу, конечно, или же верхом. С казаками для охраны, само собой, а то мало ли… У Матвеева, между прочим, твердый приказ: при угрозе захвата сообщения пакет уничтожить, а самому — застрелиться. Чтобы самураи ничего не узнали. Слава богу, еще ни разу не пришлось, всё обходилось…
  
— А Лешка застрелился бы в случае чего? — поинтересовался Дима. — Он ведь такой молодой, а тут особая решимость и твердость руки требуются…
— Не знаю, — пожал плечами Семен. — Я бы точно последнюю пулю оставил для себя: япошки все равно тебя убьют, но перед этим долго пытать станут, мучить и допрашивать… Говорят, они в этом деле большие мастера, никто не выдерживает, рассказывает им всё, что они хотят. Так что…
  
Глава 14
 
Глава четырнадцатая
Семен вздохнул и достал из пачки очередную папиросу. Они курили дешевую «Нину», предназначенную в основном для нижних чинов. Более дорогих и привычных папирос не было — не доставили еще со станции Борзя, откуда в основном шло все снабжение — продукты, боеприпасы, горючее, техника, оружие и прочее.
Этим задержкам имелось простое и понятное объяснение: грузовых машин было мало и они часто ломались (пыль, жара, грязь), а конные обозы двигались очень медленно. Да и много ли на повозках увезешь? Одних только снарядов и патронов каждый день требуется большое количество (военные действия ведь идут), а еще нужны бензин, масло и запасные детали для машин, винтовки, пулеметы, гранаты, продукты для личного состава, медикаменты, амуниция, стройматериалы (те же самые доски и бревна — в степи же деревьев нет)… Поэтому все личные пожелания и хотелки (в том числе и офицерские) ставили в последнюю очередь.
Хорошо, что выручали монголы — за умеренную плату доставляли грузы на своих вьючных верблюдах. Их небольшие караваны постоянно курсировали между российской станцией Борзя и поселком и привозили то, то им заказывали. Именно таким образом Замойский получил несколько бутылок красного вина (в станционной лавке ничего другого уже не было — всё более-менее приличное раскупили). Из курева, к сожалению, в наличии остались только папиросы «Нина» и крепчайшая махорка в бумажных пачках (для солдат — ее обычно пускали на самокрутки).
Дима, как и Семен, вышел на улицу в военной форме — в сером полевом мундире, больничные халаты они оставили в палате. Но, разумеется, оба — без ремней, портупей и личного оружия. Они долго сидели на узкой лавочке перед входом в госпиталь и смотрели на угасающий закат (дело уже близилось к вечеру).
Небо на горизонте окрасилось в темно-алый цвет с желтыми полосами. Очень красиво!
— Завтра будет ветреный день, — уверенно произнес Семен. — По красному солнцу это видно.
— Для нас это хорошо или плохо? — поинтересовался Дмитрий.
— Смотря куда ветер дуть будет, — ответил штабс-ротмистр. — Если в нашу строну, то плохо, песок полетит, придется машины брезентом плотнее накрывать, чтобы в моторы ничего не попало. А вот если в сторону япошек…
Замойский чуть улыбнулся, затем продолжил:
— Я сначала, когда здесь очутился¸ думал: какое же это однообразное место, песок, солончаки, кустарнички, жухлая трава… А теперь вижу, что степь — она всегда разная, одна и та же никогда не бывает. Особенно хороша она на закате…
— Да ты, Семен, поэт! — слегка толкнул штабс-ротмистра в бок Романов. — Не пробовал стихи писать?
— Пробовал, — совершенно серьезно ответил Замойский, — когда в юности влюблен был. По ночам писал, немало казенной бумаги извел. Но быстро понял, что полная ерунда получается, и бросил. Если уж делать что-то, то только хорошо, а не так, чтобы потом самому стыдно было.
— Девушке твоей они нравились? — спросил Дмитрий.
— Не знаю, — горько усмехнулся штабс-ротмистр. — Я не успел ей прочитать. Только собрался сделать стихотворное признание в любви и попросить руки — а она уже за другого замуж собралась. В общем, ничего у меня не получилось — ни с со стихами, ни с женитьбой.
— А повторить не пробовал? В смысле — жениться? Со стихами, как понимаю, ты покончил навсегда…
— Нет, не пробовал, — покачал головой Замойский. — Не создан я, видимо, для семейного счастья. Как у нас говорят — был женат на армии. К тому же меня постоянно куда-то переводили, перебрасывали: сначала на Кавказе служил, затем — под Могилевом два года, потом в Казани оказался, в бригаде Бобрянского, а теперь уже здесь. Если жив останусь, скорее всего, еще куда-нибудь, перекинут: начальство меня почему-то не слишком любит, старается поскорее избавиться. Нет, я не жалуюсь, ты не подумай — в продвижении, слава богу, не обижают, звания и должности дают вроде бы вовремя, как положено, награждают вот даже…
И Семен снова усмехнулся. А Дмитрий подумал: в армии чаще всего именно так и бывает — не замечают тех, кто честно тянет лямку, не скулит и не жалуется. И не пытается что-то выпросить или урвать для себя. Особенно — если это человек честный¸ прямой, не привыкший выслуживаться и угождать кому-то. Такие люди не обладают необходимой гибкостью, чтобы на лету ловить генеральские пожелания, не лезут вверх по головам и при случае могут спокойно рубануть правду-матку, причем прямо в глаза. невзирая на чины и звания. В общем, крайне неудобные для любого начальства лица.
Через некоторое время из штаба вышел Алексей Матвеев и снова сел в автомобиль (унтер-шофер уже успел заправить «Балтиец» из канистры), казаки нехотя залезли на лошадей и пристроились по бокам авто. И машина, опять подняв густое облако пыли, покатила прочь из поселка.
— Наверное, к Батару поехал, — заметил штабс-капитан, — приказ передавать. Значит, скоро что-то начнется…
— А кто такой этот Батар? — спросил Дмитрий.
— Главный над всеми монгольскими конниками, — ответил Семен, — по местному — хурандаа, по-русски — полковник. Когда-то воевал вместе с бароном Унгерном, был в его Степной дивизии. Я с ним пару раз уже пересекался — отличный мужик: толковый¸ знающий, уверенный в себе, несуетливый. Как раз то, что нужно для настоящего офицера. Он своих кочевников в железных рукавицах держит, они его слушаются беспрекословно. По-нашему, по-русски очень хорошо говорит, и только по делу, без лишней болтовни. Не то, что некоторые в нашем штабе… Его кочевники нам очень помогают — разведку проводят, выясняют, где у самураев что припрятано: где артиллерийские орудия в засаде стоят, где смертники прячутся. Жаль, в прошлый раз их не было, вот и нарвались мы с тобой, Митя…
— А почему так вышло? — удивился Романов. — Разве можно было танковую атаку проводить без предварительной разведки? Переть, что называется, напролом, не глядя?
— Можно, — чуть усмехнулся Замойский. — Еще как можно. Если у кое-кого амбиции зашкаливают… И ненужная храбрость в одном месте играет. Я о нашем князе, если что, говорю. Ты, очевидно, из-за своей амнезии не помнишь, но дело вот в чем… У его сиятельства с полковником Вакулевским — какие-то давние контры. Не знаю, уж почему, но они друг друга с трудом переносят. Вот и случаются иногда… недоразумения. Князь почему-то думает, что его не замечают, не ценят, очень хочет себя проявить. Показать, так сказать, свои воинские таланты… А их, талантов этих, у него прямо, скажем, на слишком-то много¸ гораздо больше амбиций и гонору. Нет, в принципе, офицер он грамотный, зря, что ли, Академию Генштаба закончил, погоны свои честно заслужил, но иногда его, прямо скажем, заносит. Как в прошлый раз, например.