Терзаемый (ЛП)

Но потом из него вырывается ещё одно признание, будто само рвалось наружу:
— И все те разы, когда ты чувствовала себя одинокой. Когда думала, что я ушёл… я всегда был рядом. Наблюдал. Следил, чтобы никто не причинил тебе вреда. Залечивал твои раны, когда ты падала. Ты не замечала моего присутствия… но я всегда был рядом.
Новая волна слёз льётся по лицу. Он всегда был рядом. Даже когда я этого не знала. Даже когда должен был уйти.
  
Он поднимает руки, раскрытыми ладонями ко мне. Воздух трещит странной энергией.
Вот оно. Момент, когда он вычёркивает меня из своей жизни… и должен вычеркнуть себя из моей.
— Я всегда буду любить тебя, Лили. В этой жизни и в следующей. Я найду тебя снова. Ты всегда будешь моей, — тихо обещает он, и от этих слов сердце рассыпается на кусочки.
— Я… — начинаю дрожащим голосом. — Я тоже люблю тебя, Векс.
Его глаза расширяются, едва заметная вспышка удивления. А потом, не давая ему что-то сказать, я тянусь и притягиваю его лицо к себе.
Его губы сначала холодные, но почти сразу согреваются и смягчаются под моими. Каждое прикосновение, каждый украдкой пойманный взгляд, каждый общий смех теснятся в голове, отчаянно пытаясь удержаться. Это идеальный поцелуй. Поцелуй, способный разрушить меня и в то же время собрать заново.
Его руки поднимаются, обхватывая мой затылок. Я чувствую всплеск силы, холодные нити, которые вползают в мой разум. Он забирает это. Забирает себя. Забирает нас.
Боль невыносима, обжигающая раскалённой агонией, которая разрывает моё сознание. Образы мерцают и исчезают, лица размываются, голоса замолкают. Он тянет нити, распутывая полотно наших переплетённых жизней. Забирает наши воспоминания.
Я цепляюсь за Векса в отчаянии, когда последние остатки нашего общего существования растворяются в небытии.
Затем — тьма.
Чистая, абсолютная тьма.
Первое, что я чувствую — холод. Не просто озноб, а пронизывающий до костей, холод, проникающий в самую глубину моего тела. Потом я чувствую, как в спину впиваются сосновые иголки, а влажная земля липнет к одежде. Со стоном, я приподнимаюсь, голова идёт кругом. Где я?
Сквозь деревья просачивается солнечный свет, пятнами освещая, казалось, бесконечную лесную гладь. В груди кипит паника. Последнее, что я помню: я шла по полю возле своего дома, собирала маргаритки и смотрела на звёзды. Каким хреном я оказалась здесь?
— Так, Лили, дыши глубже, — бормочу себе, заставляя дрожащие ноги выпрямиться.
Ни телефона, ни ключей, ни малейшего понимания. Только я и целая вечность деревьев. Решив, что лучшее, что можно сделать, это идти куда-то в сторону, которая кажется хотя бы приблизительно востоком, я иду.
Лес ощущается неправильно. Не только из-за дезориентации. В воздухе висит тяжёлая тишина, и нарушает её только хруст моих шагов. Наконец я вижу его: знакомую серую громаду моего дома, выглядывающую из-за деревьев.
Облегчение накрывает так сильно, что я едва не падаю в обморок.
Сердце колотится, пока я вожусь с ручкой, а металл под пальцами кажется чужим и ледяным. Я толкаю дверь и почти заваливаюсь внутрь.
— Лили!
Ханна бросается ко мне, чуть не сбив с ног.
— Где ты была? Боже мой, мы так переживали! Тебя все искали! Мы подали заявление о пропаже три дня назад!
Три дня? Я смотрю на неё, пустым взглядом.
— Я… я не знаю. Не помню. Я просто… была в лесу.
Ханна отстраняется, хмурясь от тревоги.
— В лесу? Лили, ты выглядишь ужасно. И от тебя пахнет землёй и сосной. Я сейчас всем позвоню, скажу, что ты нашлась. Иди в душ, а я приготовлю тебе поесть.
Я безучастно киваю и бреду в свою спальню. Отражение в зеркале в коридоре подтверждает слова Ханны: волосы спутаны, одежда порвана, и вся в грязи. Я выгляжу так, словно меня протащили через ад. Без сомнений, мама устроит мне допрос за то, что произошло.
Скорее всего, снова отправит к психотерапевту. И, если честно, это звучит не так уж плохо.
Я стягиваю с себя грязную одежду, и взгляд невольно цепляется за одну вещь. На кровати, прислонённый к подушкам, сидит плюшевый мишка-жнец.
Я смотрю на него несколько секунд, и по спине ползёт холодок. Пожав плечами, продолжаю снимать липнущую к телу грязь. Уже собираясь в ванную, я замечаю, что на столе раскрыты мои детские дневники.
Нахмурившись, быстро листаю их и вижу: большинство страниц исписаны каракулями. Некоторые фразы полностью зачёркнуты. Странно. Я не помню, чтобы так делала…
Я трясу головой, закрываю дневники и убираю их в верхний ящик стола.
Разберусь с этим позже.
Я вымотана, растеряна и отчаянно нуждаюсь в душе. Схватив полотенце, направляюсь в ванную, решив смыть с себя грязь, запах… и это неприятное чувство, которое сидит где-то глубоко под кожей.
— Боже, блядь. Так больше продолжаться не может, — стонет Адимус рядом со мной, пока мы стоим перед Алтарём Душ.
Резьба на камне, вся эта витиеватая красота, будто насмехается над моим нынешним состоянием: каждый завиток и росчерк напоминает о том, что радость для меня теперь недоступна. Я ещё никогда не чувствовал себя настолько пустым, настолько несчастным, настолько, мать его, сломанным.
— Два месяца прошло, а проблем за это время больше, чем когда он шатался по Царству Людей и творил что хотел, — говорит он Талии и тычет в меня пальцем, будто я какая-то непослушная зверушка.
Честно, он, скорее всего, прав. С фокусом у меня в последнее время, мягко говоря, беда. «Апатичный» тут подходит лучше. «Разрушительный»? Возможно.
Я поднимаю глаза, отрываясь от сложного узора на Алтаре, и смотрю на Талию. Её лицо меняется: привычная нетерпеливая искра в глазах смягчается, превращаясь во что-то похожее на сочувствие.
Уф.
Мне не нужно их сочувствие или их суд. Мне нужно… да хрен его знает, что мне нужно. Лоботомия4, может. Или машина времени.
— Что с тобой происходит, Векслорн? — спрашивает она, голос выверенно нейтральный. Будто она и так не знает. Будто тяжёлое облако отчаяния, исходящее от меня, не видно невооружённым взглядом.
— О, давай-ка подумаем. Может быть, то, что я отпустил любимую женщину, слегка на мне отразилось? Не то чтобы вы это понимали, потому что у вас, мать вашу, нет душ! — выплёвываю я, в словах столько яда и жалости к себе, что меня самого тошнит. Злость и тоска смешались в одну кашу и уже заглатывают меня целиком.
— У тебя тоже, — вставляет Адимус, как всегда невероятно полезный комментарий.
Мне приходится подавить желание впечатать его в каменный пол. Ничего бы это не решило, но, бля буду, на секунду мне стало бы легче.
Я просто сжимаю кулаки. Кожа перчаток жалобно скрипит. Сохранять контроль становится всё труднее с каждой секундой. Вся эта ситуация нелепа. Раздражает. И это целиком моя вина.
— И что вы от меня хотите? Потому что сейчас я бы предпочёл провести остаток существования в Чистилище, чем слушать, как все ноют о том, что я делаю не так.
Я разворачиваюсь, собираясь уйти, но Талия останавливает меня.
— Векслорн, стой, — её голос разрезает стерильную тишину Собора.
— Что?! — рявкаю в ответ, голос отдаётся искажённым эхом так, что она вздрагивает.
Талия делает несколько медленных шагов ко мне, поправляя рукава своей безупречной мантии. Нервный тик, я заметил.
  
— Совет обсудил всё, что происходит в последнее время. И тебя тоже. И твои обязанности, которые ты, похоже, не в состоянии выполнять.
Я хмурюсь. К чему она клонит? Скрещиваю руки на груди, молча требуя перейти к делу. Она оглядывает Собор, взгляд скользит по каждому члену Совета Жнецов, будто ей нужно разрешение произнести следующий слог. Жалкое зрелище.
Что они, нахуй, опять решили? В животе скручивается знакомый холодок. Ничего хорошего не бывает, когда они собираются вместе.