Терзаемый (ЛП)

Другие дети пугают меня, и я чувствую себя лучше, когда одна и нахожусь в своём маленьком мире. Когда я смотрю фильмы о сказках или волшебных мирах, мне хочется, чтобы меня каким-то образом затянуло в экран, и я жила там вместе со всеми феями и говорящими единорогами.
Вздохнув, я замечаю, что уличные фонари загораются один за другим.
Мне лучше вернуться домой до того, как сядет солнце и на улице станет совсем темно.
  
Всю следующую неделю, каждый день в одно и то же время, Векс был на детской площадке.
В конце концов, он не был плодом моего воображения. Он разговаривал со мной и заставлял меня смеяться, даже качал меня на качелях так высоко, что я хохотала до боли в животе.
Ему понравилось прозвище, которое я ему дала. Он говорит, что у него тоже не так много друзей. Как и у меня. Я дала ему прозвище не только потому, что теперь он мой друг, но и потому, что его настоящее имя мне слишком сложно выговорить. Но каждый раз, когда я уходила домой, он исчезал.
Я рассказывала о нём маме, но она мне не верила. Сначала она накричала на меня за то, что я разговариваю с незнакомцем, но как только я рассказала ей о его красивых серебристых глазах и острых зубах, она лишь вздохнула и сказала, что это моё разыгравшееся воображение. Клянусь, это не так. Он настоящий. И он мой друг. Мой единственный друг.
Сидя за завтраком, я с нетерпением жду, когда мама поставит передо мной блинчики. Мамины блинчики — мои любимые, особенно когда она украшает их клубникой так, чтобы получилась забавная рожица.
Папа сидит рядом со мной, читает газету и пьёт кофе. Сложив газету, он кладёт её на стол и спрашивает:
— У тебя появились новые друзья в школе, тыковка?
— Эм, не совсем, — тихо отвечаю. — Я никому не нравлюсь.
Не отрывая взгляда от своих рук, я переплетаю пальцы. Папина ладонь мягко касается моего плеча, и я поднимаю глаза, чтобы встретиться с ним взглядом.
— Они многое теряют. Любому повезло бы иметь такого друга, как ты, — с улыбкой говорит папа и подмигивает мне, делая ещё один глоток кофе.
— Ну, у меня появился один друг. Его зовут Векс, и он всегда катает меня на качелях на детской площадке, — щебечу я с широкой улыбкой на лице. Однако мама хмурится, когда ставит передо мной тарелку с блинчиками.
— Он ненастоящий, Лили, — резко говорит она, садясь рядом с папой. Моя улыбка гаснет, а папа бросает на маму быстрый взгляд, затем переводит его на меня.
— Я рад, что тебе есть с кем поиграть, тыковка.
Знаю, он говорит это только для того, чтобы я почувствовала себя лучше, но это не помогает. Векс реален. Для меня. Он реален.
Мне всё равно, что говорит мама. Я не утруждаю себя разговорами и принимаюсь за завтрак. Я уже не так голодна, но мама рассердится, если я не доем свою еду.
— Кушай, Лили. Автобус будет с минуты на минуту, — говорит мама, кусая блинчик.
Мне всегда нравилось ходить в школу, нравилось учиться и играть. Но есть одна девочка, которая постоянно смеётся надо мной за то, что я разговариваю сама с собой. Она называет меня чудной. Это мне не нравится. И мне больше не нравится ходить в школу.
Гудок автобуса заставляет меня подпрыгнуть, и я быстро встаю, хватаю свой пушистый розовый рюкзак, целую маму и папу в щёку, и бегу к входной двери.
Не могу дождаться, когда вернусь домой, чтобы пойти на площадку и поиграть с Вексом снова.
10 лет
Сегодня более длинный день, чем обычно, и я невольно замечаю, что часы на стене класса сломаны. Стрелки совсем не двигаются. Это заставляет меня беспокоиться о папе, которому сегодня нужно идти к врачу, потому что он неважно себя чувствует. Он уже некоторое время сам не свой, и мама, наконец, уговорила его пойти к врачу. Я правда хотела пойти с ними, но мама сказала, что я не могу.
Не понимаю, почему нет. Когда я чувствую себя плохо и мне нужно идти к врачу, я всегда хочу, чтобы мама и папа были рядом. Они оба. Мне становится намного лучше, когда они рядом, так почему я не могу пойти с ними и помочь папе почувствовать себя лучше?
Наконец, звенит звонок на перемену, и я быстро хватаю из сумки обед. Иду к деревянному столу у входа в столовую, за которым, кроме меня, никто никогда не сидит.
Некоторые дети называют его «столом лузеров», и иногда мне хочется, чтобы с ними случилось что-нибудь плохое. Каждый раз, когда они говорят мне что-нибудь обидное, я представляю, как они спотыкаются и падают лицом вниз.
Я сажусь за стол, опускаюсь на потёртый деревянный стул и открываю свой бокс с обедом. Мама всегда готовит мне самый вкусный ланч: сэндвич с ветчиной и сыром, брынзу, грушу и бутылку апельсинового сока. Она обязательно кладёт туда всё, что я люблю.
Улыбаясь про себя, я беру сэндвич, чтобы откусить кусочек, но он вдруг падает на пол, когда кто-то бьёт меня по затылку.
Я оборачиваюсь и вижу Трейси, девочку, которая издевалась надо мной последние несколько лет. Она на два года старше и немного выше, но мы в одном классе. Кажется, её оставили на второй год. Не уверена.
Она постоянно придиралась ко мне.
Однажды на уроке Трейси втёрла свою жвачку мне в волосы. Маме чуть не пришлось их отрезать, но, к счастью, она достала её, не пуская в ход ножницы.
Её младший брат Остин, который также учится в нашем классе, тоже задира. Поэтому я с ним почти не разговариваю. У меня и так задир хватает.
Не сказав ей ни слова, я возвращаюсь к своему обеду.
— Ой, я тебя не заметила, — со смешком произносит Трейси у меня за спиной, заставляя своих подруг смеяться вместе с ней. Я знаю, что она лжёт, потому что никто никогда не садится за этот столик. Я не отвечаю и пытаюсь взять свою грушу, но она выхватывает её у меня из рук.
— Эй, верни, — прошу я, пытаясь её забрать, но Трейси отталкивает меня, отчего я с грохотом падаю со стула. Слёзы наворачиваются на глаза, когда я смотрю на неё, наблюдая, как она ест мою грушу. Во мне нарастает гнев, щёки горят. Я продолжаю смотреть на неё, не говоря ни слова, пока она и её друзья смеются.
Она смотрит на меня сверху вниз со зловещей ухмылкой.
— Передай своей мамочке мою благодарность за обед.
Её подруги тоже смеются, но я молчу. В голове крутятся самые отвратительные мысли.
Подавись.
Как только эта мысль проскакивает у меня, Трейси замирает, лицо краснеет, и она начинает хватать ртом воздух. Мои глаза расширяются, как и у всех девушек, и они начинают паниковать.
Понятно, что она действительно задыхается, но как? Я помню, что она закончила жевать, до того как что-то мне сказать, и больше не откусила ни кусочка. Так как же она подавилась? И чем?
Все остальные девочки суетятся вокруг неё, одна бьёт по спине, а другая бежит за учителем. Я медленно поднимаюсь, но не могу оторвать от неё глаз, не зная, что делать. Она вся красная, как помидор. Разве я виновата, что она задыхается? Я же ничего не сделала. Это она украла мой обед. Похоже, карма существует.
Внезапно она начинает кашлять и хватать ртом воздух, хватаясь за горло. Я выдыхаю, не осознавая, что задержала дыхание, но, когда Трейси убирает руки с шеи, мы все ахаем.
На её горле видны отчётливые красные отметины, похожие на следы пальцев. Словно кто-то физически душил её.
Наконец, к нам подбегает учительница в сопровождении одной из подруг Трейси.
  
— Что здесь происходит? — спрашивает она, оглядывая нас, но мы все молчим, всё ещё в шоке.
Она подходит к Трейси и осматривает следы на её горле.
— О боже… кто это сделал?
Мы все переглядываемся, не зная, что сказать. Мы действительно не знаем. Сначала мы подумали, что она подавилась грушей, но теперь… не понимаю, что произошло. Я в полном замешательстве.
Затем Трейси начинает рыдать и тычет на меня пальцем:
— Она сделала это.