Цепи 2

Я оборачиваюсь к нему и спотыкаюсь о несоответствие: совсем не так я представляла себе священника. Он точно не переодетый стриптизёр?
В дверном проёме застыл мрачный, притягательный силуэт. Длинная чёрная ряса очерчивает широкие плечи и водопадом спадает до пола. Пояс, обёрнутый вокруг талии, подчёркивает плоский мужской живот. Смуглая кожа, чёрные волосы, чёрные глаза и брови. Несмотря на внешнюю холодность, в этом мужчине больше огня, чем во всех вместе взятых горящих свечах в молитвенном зале. Белый воротничок обнимает крепкую мужскую шею.
  
Черты лица слишком резкие, острые – о скулы можно смертельно пораниться.
Но главное даже не это, а его взгляд. Он смотрит с опасным знанием всего о человеческих грехах, с полным принятием бытия и возвышенным чувством долга.
– А вы точно священник?
– Отец Даниил, – представляется он.
– Такой молодой, а уже отец. Много детей?
– Все, кто приходят в храм, – отвечает спокойно.
Бабка приносит два ярко расписанных платка. Против моей воли она оборачивает один вокруг талии, скрывая колени, второй повязывает на мою голову.
– Прошу, – говорит отец Даниил. – Двери храма всегда открыты для тех, кто нуждается в Боге.
Внутри душно. От запаха ладана и воска мутит. Нечем дышать. Со стен строго смотрят святые. Мне кажется, они негодуют: как я посмела прийти, а не приползти на кровавых коленях, вымаливая прощение?
– Мне лучше уйти, – резко разворачиваюсь и вылетаю во двор. Срываю с себя платки и швыряю их на землю.
– Если ты пришла, значит, душа твоя зовёт, – догоняет меня отец Даниил. – Быть может, ещё не время. Приходи завтра.
– Боюсь, ваши святые меня не примут.
– Господь принимает каждого, кто приходит к Нему с открытым сердцем.
– Даже тех, кто потерял душу? Кто совершил самый страшный из грехов? Кто вознёс человека на пьедестал?
– Если человек кается и стремится изменить свою жизнь, Господь всегда протянет ему руку, – мягко отвечает он.
– Так говоришь, будто лично с Ним знаком.
Он улыбается – чисто, по-светлому. Кажется, даже солнце стало ярче.
– Господь живёт в каждом из нас.
– И что мне делать?
– Начни с исповеди. Тебе нужно снять с души тяжесть грехов.
– С чего ты взял, что я грешна? – язвлю.
– Мы все грешим каждый день. Даже я.
– Так и знала, что ты стриптизёр.
Отец Даниил не оценил шутку, он лишь нахмурил брови и продолжил:
– Даже Антонина Семёновна согрешила, когда осудила тебя за внешний вид.
– О-о-о, если всё так строго, мне и начинать исповедь не стоит. У тебя нет столько времени.
– Приходи, когда будешь готова. Моего времени хватит.
– Не врать и обещать что приду. Это не моё. Я давно выписала себе путёвку в ад, первым классом.
– Всё можно исправить. Запиши на листе всё, в чём хотела бы покаяться, и приходи.
– Ладно… посмотрим.
Я как можно быстрее покидаю территорию церкви. Уезжаю на такси далеко, но всё равно давит в груди. Чувствую себя обоссанной. Прокажённой. Слабой нищенкой. Грязной развратницей, у которой не хватило смелости попросить прощения. Как нагадивший котёнок, спрятавшийся под кроватью.
Душа требует освобождения. Жаждет лёгкости, тишины. Но горячая кровь и мой поганый характер шепчут, что это всё миномётный приступ отчаяния.
Завтра всё вернётся на круги своя, и никакие молитвы не спасут меня от собственных действий.
По пути домой пытаюсь дозвониться до Славика. Сопляк игнорирует все мои звонки.
Переступаю порог квартиры с устойчивым желанием прибить гадёныша.
Сразу направляюсь в его комнату – он мирно спит под музыку. Я вырубаю колонку. В наступившей тишине он мгновенно просыпается.
– Майор требует привезти тебя для разговора, – стою, как разъярённая статуя, возле изголовья. – Что ты натворил?
– Ничего, – огрызается. Встаёт с кровати и сбегает в уборную.
Я стучу по двери ладошкой:
– Быстро признавайся! Ты что-то украл?
– Лар, дай поссать! – орёт мне из туалета.
Пинаю дверь и иду на кухню. Завариваю крепкий чёрный чай, достаю упаковку лимонного мармелада – и слышу, как хлопает входная дверь.
Гадёныш сбежал.
Пытаясь сохранить спокойствие, выплескиваю чай в раковину, наливаю в кружку вино, выпиваю, закусываю мармеладом и, уставившись в пустоту квартиры, пытаюсь понять, как правильно поступить.
Проблема в том, что никто никогда не знает, как правильно.
Если бы Соня знала, она бы придумала себе псевдоним.
Если бы Анечка знала, не влюбилась бы в женатого.
Если бы я знала, жила бы обычной жизнью обычной девчонки, а не лезла в криминал.
Если бы я знала, не оставила бы отца Роберта умирать.
Если бы я знала, что смогу встать на ноги и вырастить ребёнка без него, я бы не сделала аборт.
Если бы я знала…
Но никто не знает.
Мы поступаем так, как считаем правильным, и можем лишь надеяться, что итог наших поступков окажется положительным.
Переодевшись в более приличный вид, еду в участок одна.
Предъявляю паспорт дежурному и сразу иду в кабинет к Папочкину.
– Где Славка? – изогнув бровь, спрашивает майор.
– Понятия не имею, – признаюсь.
Майор – не тот человек, которому можно врать. Легче сразу сказать правду, чем пытаться обмануть: он всё равно всё узнает.
Сажусь на стул перед его столом и прячу голову в ладонях.
– Виталь, я так устала, – признаюсь. – Я правда стараюсь. – Поднимаю лицо и ловлю строгий взгляд майора. – Он неуправляем. Но я не дам тебе его посадить! Слышишь?
– Успокойся, – приказывает Папочкин. Выдвигает ящик, достаёт бутылку коньяка и два стакана, ставит добро на стол. – Его вина пока не доказана, – добавляет он, откручивая крышку и разливая коньяк.
– В чём его обвиняют?
– В соседнем районе завелась банда отморозков. Ездят на мотоциклах, срывают сумки у прохожих. Главарь у них, некий пацан по кличке Рыжий.
– Боже… – судорожно глотаю коньяк. Сдерживаю начинающуюся истерику.
– Вот список украденного имущества, – Виталя пододвигает мне лист с перечнем.
Застреваю глазами на пункте с новым, нераспечатанным телефоном последней модели – и меня начинает натурально трясти.
– Я всё возмещу.
– Возместишь. Куда ты денешься. Но со Славиком надо что-то решать.
Я беру руку майора, подношу к губам, целую.
  
– Виталя, миленький, ну можно же что-то сделать? У дурака условный срок, его же посадят!
– Да не собираюсь я его закрывать, – рявкает Папочкин, и я тут же отпускаю его руку.