«Спасите наши души»

  
Командир девятого Геннадий Симаков
 
В недрах восьмого остались еще два погибших: мичман Леонид Мартынов и Леонид Деревянко. Найти их так и не смогли. Скорее всего, задыхаясь, они спустились в трюм, чтобы облить себя водой, наверх же выбраться уже не успели.
Тем временем в сражение с угарным газом вступил кормовой девятый отсек. Из восьмого туда же просачивался смертоносный смог. В девятом под началом капитан-лейтенанта Г.А. Симакова было девятнадцать старшин и матросов. На всех лишь восемь ис­правных изолирующих аппаратов.
И снова вспоминает Геннадий Алексеевич Симаков: «-Едва я проскочил из восьмого в девятый, командир по «Каштану» прика­зал никого больше из отсека в отсек не пускать. Дверь немедленно задраили. Я посчитал людей в отсеке. Всего оказалось 19 человек. Аппаратов ИДА было лишь четыре да четыре ИП-46. Старшина от­сека старший матрос Олейник (за рассудительность и грамотность мы все называли его по имени-отчеству — Иван Васильевич) сказал мне: «Товарищ капитан-лейтенант! Вы весь черный!» Я провел рукой по лицу, рука была черной от сажи. Спустился в душ девятого, опо­лоснул лицо, и меня начало рвать. Самочувствие было препоганое. Кое-как выбрался обратно. Так как чувствовал себя очень плохо, то поставил на связи Кириченко, а сам присел на диван. Мутило, вскоре начали стучать из восьмого, рвались к нам Запросил мостик. Оттуда подтвердили: «Никого не пускать, потому что надо любой ценой сохранить кормовой отсек». Я спросил «А как же люди? » Ответили, что их будут выводить через верхний люк восьмого. Я по­ставил матросов у двери носовой переборки, приказал держать ручку, вставить болт, никого не пускать, а дверь взять на барашки. Слышал голос Коли Ясько. Он тоже что-то говорил своему личному составу, успокаивал людей.
Когда стали отдраивать люк восьмого, кто-то дал воздух в отсек, наверно, сдали нервы. Это была большая ошибка Если бы ее не было, люди бы все спаслись. Ведь на стравливание воздуха ушло несколько часов и только тогда смогли открыть люк За это время все дымом и надышались- Кто дал воздух, мы так и не узнали. Да и какая теперь уже разница! Мы слышали по характерному свисту, что воздух идет в отсек. Стучали им в переборку, кричали, чтобы этого ни в коем случае не делали, доложили командиру. Затем я написал записку и через пере­борочный стакан передал ее в восьмой. Там ее приняли и, наверно, прочитали, так как вскоре подачу воздуха прекратили. Затем снова дали. Я думаю, что этим воздухом пытались дышать.
В отсеке мы пробыли долго, думаю, часов восемь-девять. Постепен­но прибывал дым. Люди начали задыхаться, начали терять сознание. Несколько раз перезаряжали РДУ. Затем услышали, что в восьмом отдраили люк. Доложил. Командир приказал готовиться к выходу, выходить через восьмой, оставить добровольцев для осмотра отсека Собрал людей, объяснил задачу. Тем, кто чувствовал себя хуже, дал не­много подышать в ИДА, чтобы восстановили силы. Отдраили дверь в восьмой. Из нее, как из преисподней, черные клубы дыма Выходили организованно. Для осмотра отсека и закрепления со мной остались старшина 2-й статьи Филимонов, старшие матросы Олейник и Про- нуза Все трое включились в ИДА, так как должны были выходить со мной последними. Я и Олейник надели ИДА Остальные без них. Прорывались на верхнюю палубу так построились в ряд по одному, стоящий первым набирает в рот воздуха, прекращает дыхание и через открывающуюся дверь в восьмой, а там по трапу через люк наверх, а очередной быстро закрывает дверь и ждет своей очереди. Так выско­чили все девятнадцать. Осмотрели отсек в последний раз, закрепили по штормовому штатное имущество и, задраив за собой дверь, вышли на верхнюю палубу. Вышел наверх последним, гляжу, а по всей палубе ребята наши из восьмого лежат. Отовсюду хрипы такие, стоны, как рыдания. Увидел там и друга своего Колю Ясько. Было очень тяжело, ведь мы с Колей и учились вместе, и служили, дружили десять лет. Откачивали их как могли. Не думаю, что это делалось профессио­нально, ведь доктор погиб. И хотя все очень старались, спасти не смогли никого...»
 
И еще одно свидетельство о действиях в девятом. Из объясни­тельной записки матроса Федора Гропилы: «...Из восьмого успел перескочить в девятый. Там мне стало лучше. Я встал на диван, так было легче дышать. Света не было, достали аварийные фонарики. Через переборку стал сильно идти дым, загерметизировали дверь и дыма стало меньше. Начали перезаряжать РДУ. Держали связь с первым отсеком. Мы хотели узнать обстановку в восьмом. У пере­борки встал старший матрос Богланов. Он кричал и стучал, но ответа долго не было. Затем кто-то постучал в ответ. Передали записку через стакан, ответа не получили. По телефону нас запрашивали: «Что в восьмом?» Мы отвечали, что не знаем. Затем трубку взял капитан- лейтенант Симаков, он о чем-то говорил, а потом объявил нам, что приказано оставлять отсек. Симаков хорошо все организовал. Он сказал, что с ним останутся Филимонов, старшие матросы Олей- ник и Пронуза. По команде отдраили переборку. Первым вышел старшина 2-й статьи Федулов, затем я. Когда вышел на палубу, там лежали ребята, которые были в восьмом Я прошел мимо и спустился в первый отсек Здорово болела голова. Немного пришел в себя. Дали команду: тем, кто хорошо себя чувствует, идти оказывать помощь другим Я вышел и оказывал помощь матросу Фролову и мичману Бленщенкову. Очень долго делал искусственное дыхание, но ничего не получилось, и оба они умерли..»
  
Битва за лодку
 
Теперь в прочном корпусе люди оставались лишь в четвертом, пятом и первом отсеках. В первых двух обстановка тоже с каждым часом становилась все тревожней.
Теперь надежды командования лодки были во многом связаны именно с четвертым отсеком На момент тревоги в четвертом отсеке было семеро: капитан-лейтенант Белик, старший лейтенант Аджиев, старшина 1-й статьи Гайдук, матросы Бурцев, Отраднов, Жемерев и Семенов. Как и положено по тревоге, они загерметизировали отсек Приготовили дыхательные аппараты. Внезапно погасло освещение. Двигаясь на ощупь, подводники приготовили к пуску дизели. Начал поступать дым. Вначале его было совсем немного, но постепенно становилось все больше. Командир отсека старший лейтенант Аджиев объявил:
—   Сколько нам здесь находиться — неизвестно, поэтому ИДА надо экономить. Старайтесь сколько можете обходиться без них. Кому совсем невмоготу, включайтесь!
По телефону из первого приказали пустить дизель, затем другой. Дышать становилось все труднее. С разрешения Аджиева матросы парами по очереди спускались в трюм, где еще был воздух. Офицеры же оставались на своих постах бессменно.
Вскоре пришлось остановить дизели.
Из объяснительной записки капитана 2-го ранга В.Н. Пашина: «~Из четвертого поступил доклад, что быстро увеличилась загазован­ность. Были пущены дизель-генераторы. После их пуска была по­пытка принять нагрузку. Батарейный автомат № 1 был выбит. Стар­ший лейтенант Аджиев чувствовал себя плохо. Дизель-генераторы вентилировали несколько часов. Но охлаждения дизель-генераторов не было, начался перегрев и ДГ пришлось остановить».
Можно лишь представить состояние командира корабля и командира электромеханической боевой части в этот момент! Ведь остановка дизелей означала утрату последней возможности оживить электроэнергией обесточенный атомоход. Но другого им не оставалось.
В 23.20 старший лейтенант Аджиев выкрикнул в темноту от­сека:
— Стоп оба дизеля! Личному составу собраться у носовой пере­борки и включиться в ИДА!
Все включились, кроме Аджиева, которому необходимо было поддерживать связь.
Из письма бывшего матроса К-8 Николая Семенова: «-.Вдруг сигнал пожарной тревоги: «Пожар в центральном посту». Погас свет. Следом прозвучал сигнал: «Пожар в энергетическом посту». Все заняли свои места, последовал доклад в центральный пост о готовности нашего отсека. Сначала у нас было такое впечатление, что это очередное пожарное учение, которые неоднократно прово­дились на лодке во время похода. Мы с Колей Бурцевым заняли свои места и ждали следующих указаний. В отсеке начала повышаться температура. Стало жарко. Появилась гарь — по всей видимости, горела краска на переборке реакторного отсека.. Дышать уже было тяжело. Вентиляция не работала, не было электроэнергии. Состоя­ние было как в бреду. Вспоминался дом, цветущие вишни, дождь, девушка Валя, которая меня ждала.