Жена хозяина трущоб (СИ)

Трущобные всегда каким-то чутьем понимали, что лучше меня не трогать. Парни обходили стороной, только жадно глазели. Девчонки не хотели со мной знаться. Даже в школе сидеть за одной партой. Джинни говорила, что они просто завидовали. Боялись показаться рядом со мной уродинами. А Джинни не боялась — у нее не было никаких иллюзий по поводу своей внешности. Мелкая, очень смуглая, с раскосыми азиатскими глазами и несоразмерно маленьким носом, похожим на пуговицу. Зато у нее была шикарная гладкая коса до пояса, толщиной с мою руку. С Джинни не водились из-за ее отца. Из-за работы на скотобойне. Он резал скотину, а не людей… как здесь считалось — в этом было слишком мало геройства.
  
Тогда, три года назад, Марко был правой рукой старого хозяина Кампанилы, его преемником. Меня выбрали ему в жены, когда мне было восемнадцать — такая жена повышала его престиж. Но, к счастью, этот брак тогда не состоялся. Люди из Черной скалы пристрелили старого хозяина. Марко принял власть и дал публичный обет не касаться меня до тех пор, пока не отомстит. Кровавые стычки длились почти три года, но два месяца назад все, к сожалению, закончилось — он получил контроль над Черной скалой. Сколько раз за это время я надеялась, что это чудовище попросту не вернется…
Я услышала, как тетка Марикита, наконец, уходила. Ступени стонали под ее немалым весом. Разожралась на продуктах, которые все эти три года привозили по приказу Марко. Ему было нужно, чтобы я оставалась здорова и хорошо выглядела. Нет, эта забота была не обо мне — о его престиже. Марко не способен на какие-то человеческие чувства. Я была бы полной идиоткой, если бы надеялась на это.
Теткины шаги, наконец, затихли. Я была рада, что она убралась. Я задыхалась, будто Марикита воровала кислород. Я порывисто кинулась к окну, распахнула створу, видя толстые черные решетки. Тетка все время боялась, что я выпрыгну и сверну себе шею. Дура… Будто при желании я не смогу этого сделать за пределами дома. Я ткнулась лбом в прутья, глубоко дышала. Посмотрела вниз. Под окном был обрыв, образованной неглубокой расщелиной. Сейчас он казался просто непроглядной бездной, над которой виднелись огни домов, лепившихся друг к другу выше в гору.
Тетка не знала, что я боюсь высоты. Я еще как-то могла смотреть из окна вниз, но спрыгнуть никогда бы не решилась. Просто не сумею, это было выше меня. Наверное, сердце разорвется раньше, чем я разобьюсь о камни. Не знаю, что должно случиться, чтобы я правда прыгнула.
Я отошла от окна, включила, наконец, лампу, и тут же опустила голову, не в силах смотреть на подвенечное платье, висящее на вешалке. Тетка выгладила его, и тяжелый дорогой атлас струился идеальными складками. Я не выбирала это платье — выбирала тетка из каталога, привезенного с «той» стороны. А может и вовсе не она. Платье было слишком хорошим для ее безобразного вкуса. Предельно простое и одновременно безупречное. Приталенное, с длинными узкими рукавами по самую кисть и скромным вырезом, украшенным крошечными круглыми перламутровыми пуговицами. К платью полагалась длинная тончайшая вуаль и венок из живых апельсиновых цветов, законсервированных каким-то мудреным способом. Кажется, он назывался флердоранж. Символ невинности. Говорят, такие венки были очень древней традицией. Древней уже тогда, до катастрофы.
Я ненавидела это платье. Сердце кольнуло от желания сорвать его с вешалки, бросить под ноги, истоптать, порвать… но моя проблема не решалась так просто. Всего лишь не будет платья, но это не отсрочит свадьбу.
Я выключила лампу, чтобы не видеть. Легла на кровать. Слез не было — кажется, я уже выплакала все, что могла. Внутри осталась лишь гулкая пустота. И холод. Будто я была уже не живой. Я бы хотела уснуть и не проснуться, навечно окунуться в спокойную спасительную темноту, тишину. И падать, падать бесконечно. Но даже в непроглядной черной мгле до ушей доносился навязчивый стук. Тетка… Чего ей еще?
Я с трудом открыла глаза и даже подскочила на постели: за открытым окном было уже утро. Я с ужасом посмотрела на дверь, слыша теткин крик:
— Софи! Софи! Отопри! Иначе я ломаю дверь!
  
Глава 4
 
Тетка долбилась в дверь с особым остервенением. А я просто молчала. Свернулась на постели, стараясь, стать как можно меньше. Я хотела исчезнуть.
— Софи! Софи!
Взгляд скользнул по проклятому подвенечному платью, и я накрылась одеялом с головой, сжалась. Не хочу… Не хочу! Сама церемония меня не слишком волновала. Потом меня до вечера будут таскать по Кампаниле, как тряпичную куклу, выставлять напоказ. А когда закончится этот проклятый праздник… От мысли, что окажусь с Марко наедине, меня бросало в холодный пот. Я невольно вспомнила вчерашний поцелуй, и хотелось завыть. Вчера он даже ничего не сделал… Сегодня между нами больше не будет преград, не будет его обета, который он, в силу своей странной веры, все же чтил. Теперь же сама церковь даст ему все права. И никто, ни одна живая душа не осмелится встать между хозяином Кампанилы и мной. И всем будет плевать, что со мной станет. Даже тетке Мариките.
Она, все же, сломала дверь. Этот оглушительный звук был похож на взрыв. Да, я бы предпочла, чтобы все тут взлетело на воздух, ко всем чертям!
Тетка содрала с меня покрывало и смотрела сверху вниз. Она искала обещанные вчера синяки и до смерти боялась. Ее щеки были красными от проступивших нервных пятен, необъятная грудь колыхалась, как буи на волнах. Она уже безобразно накрасилась и сделала прическу. Навертела на макушке пирамиду, украшенную цветами. За теткиной спиной я различила вчерашнего «хвоста» в приличном сером костюме, Джонатана, а у дверного проема жалась Джинни в милом розовом платье — единственная, кого я хотела сейчас видеть.
Тетка выдохнула с нескрываемым облегчением. Повернулась к «хвосту», кивнула, приторно улыбаясь:
— Все в порядке. Просто волнуется, как и все невесты. Это простительно… Это даже хорошо.
Джонатан окинул меня цепким взглядом и вышел.
Тетка тронула за плечо:
— Вставай, вставай, деточка… У нас столько дел — голова кругом. Уже Люсия-парикмахерша пришла. — Она кокетливо тронула пирамиду на голове: — Видишь, как причесала! Прям, чудо! Все только тебя ждут. В церкви надо быть в полдень, а сейчас уже почти восемь. Вставай!
Видя, что я не реагирую, она обратилась к Джинни, которую всегда держала за третий сорт:
— Миленькая моя, вот хоть ты поговори с ней… Тебя послушает.
Надо же, Джинни стала миленькой… Я облизала пересохшие губы, посмотрела на тетку:
— Оставь нас одних. Выйду сейчас. Обещаю.
Та не возражала — была готова на все, лишь бы прошло гладко. Многозначительно кивнула и выплыла в коридор. Я посмотрела на Джинни:
— Прикрой.
Подруга закрыла дверь. Задвижка была сорвана с «мясом» и скорбно болталась на одном гвозде, щетинясь пучком щепок. Плевать — я в эту комнату больше не вернусь, даже если очень захочу. От этой мысли почти затошнило. Я, наконец, села на кровати, уткнулась лицом в ладони. Почувствовала, как Джинни опустилась рядом и обняла. Молчала, положила подбородок мне на плечо. Что она скажет? Она все знает и понимает, не хуже меня. Разве что, не она сегодня ритуальная жертва.
Наконец, Джинни вздохнула:
— Времени, правда, нет. Он будет недоволен, если ты опоздаешь в церковь.
Я это и без нее знала. Боялась до одури, но одновременно хотела хотя бы опоздать. Чтобы хоть чем-то выразить свой протест. Но не смогу даже этого. Все они привезут меня силком, сдадут из рук в руки, лишь бы только Марко был доволен. Все здесь ради него.
  
Я посмотрела на Джинни:
— Знаешь, чего еще я очень боюсь?
Она настороженно замерла.
— Что больше никогда тебя не увижу. А если и увижу, то издали, и, уж точно, не смогу поговорить. Я боюсь, что он запретит.
Подруга опустила голову:
— Я думала об этом…
И стало совсем мерзко. Если Джинни думала о том же, значит, так и будет.
Она вздохнула, будто всхлипнула, натянуто улыбнулась: