Ползунов. Медный паровоз Его Величества. Том 2 (СИ)

— Да видите ли, уважаемый Пётр Никифорович, — протопоп незаметно стал увлекать полковника от церковного крыльца в сторону своего кабинета. — Здесь дело такое… как бы вам точнее-то сказать, — он немного помолчал и продолжил: — Одну оказию мне разъяснить бы хотелось, да вот не знаю с какой стороны к этому подступиться…
— Так в чём же существо вашего… вашей этой оказии состоит-то? — уже нетерпеливо спросил Жаботинский.
  
Они подошли к входу в причтовое здание, где находился кабинет протопопа Анемподиста и тот, словно спохватившись, предложил:
— Да что же мы с вами на улице о делах-то беседуем! Не изволите ли ко мне в кабинет пройти, дабы я мог вас и принять достойно чина вашего, дорогой Пётр Никифорович? Уж не откажите, будьте благосклонны.
— Хм… — полковник внимательно посмотрел на протопопа, потом на входную дверь. — Отчего же и не пройти, давайте и пройдём.
Они вошли и расположились в протопоповом кабинете за тем самым чайным столиком, где ещё недавно на днях Анемподист Антонович мучился от полученных из Тобольска известий.
Жаботинский, усевшись на диванчик, вальяжно закинул ногу на ногу и покачивал начищенным сапогом, а протопоп Анемподист крикнул в сторону дверей:
— Эй, Никифор!
Из-за двери привычным чёртиком из табакерки показался дьячок:
— Батюшка… — он увидел полковника Жаботинского. — Ваше благородие, — быстро перевёл взгляд на протопопа и замер в ожидании приказаний.
— Ты давай-ка, Никифор, подай нам чая аглицкого, да чего к нему сообрази, да чтобы гостю моему подобающе было, — он ласково улыбнулся и посмотрел на Петра Никифоровича, потом опять повернулся к дьячку. — Да не мешкай, чтобы одна нога здесь и вторая здесь же была.
— Сей момент, батюшка, сей момент, — дьякон понимающе быстро закивал и пропал за дверью.
Через минуту на столике между собеседниками уже дымились чайные чашки и стояло глубокое блюдце китайского фарфора с мелко порубленными кусочками сахара. Рядом с блюдцем примостилась плетёная корзинка с медовыми пряниками и ещё одна с кусочками сушёных засахаренных долек яблока.
— Уж не побрезгуйте, уважаемый Пётр Никифорович, чем, как говорится, богаты, — Анемподист Антонович быстро посмотрел на Жаботинского. — А может немного настоечки, для согревания, как говорится, организма?
— Настоечки? — полковник похлопал по голенищу своей плёточкой. — Пожалуй, это дело вполне не лишнее, — и одобрительно кивнул.
Анемподист Антонович кликнул дьячка и на столике появился графин с рубинового цвета настойкой и две серебряные стопочки. Протопоп кивком головы выпроводил за дверь дьячка и сам разлил по стопкам из графина.
Подняли. Чинно выпили. Поставили пустые стопки на столик. Всё это проделали как-то ритуально и не спеша, словно приглядываясь друг к другу и обнюхиваясь как два осторожных и хитрых зверя.
Протопоп первый нарушил молчание:
— А ведь знаете, Пётр Никифорович, сия настойка мне от купца одного пожертвована была, да к ней в придачу и на церковь сумма довольно заметная… Грехи, как говорится, отмолить пожелал купец сей… — задумчиво и как бы между прочим завёл издалека протопоп.
— Так что же, настойка вполне себе приличная, здесь иного сказать невозможно, — Жаботинский ждал, когда протопоп перейдёт к основному своему делу и старался не пропустить главного протопопова интереса.
— Да… времена нынче совсем иные пошли, — вздохнул Анемподист Антонович. — Совсем иные…
— Что же так?
— Так, а как же иначе-то можно назвать сии времена… Вот и машины какие-то огнём действующие от гордыни-то своей человеческой сочиняют, а трудиться совсем не желают… Машины-то сии, говорят, в облегчение, а это же прямой адский путь в пекло геенны огненной. Значит и машины сии адские и не иначе. Господь-то ведь прямо сказал, чтобы в поте лица мужик трудился, а нынче что же, только вот и думают, как от работы избежать…
— Это вы на машину, что Ползунов возводит намекаете, верно?
— Так, а разве у него одного мысли-то горделивые, ведь и общество нынче совсем страх-то начальственный терять стало, так и норовят распоясаться. Разве не так наблюдается по всему разумению-то? — бросил пробный шар Анемподист Антонович.
— Что же, в отношении порядка могу сказать, что он всегда необходим, а уж тем более, ежели речь идёт об уважении высокого достоинства, что по родовой породе передаётся. Мужик-то, он разве может иначе, кроме как в поте лица и трудиться? Нет, ему на роду написано волю господскую исполнять, а ежели он от того уклониться пытается, так на то и правило имеется, — полковник Жаботинский продемонстрировал свою плёточку. — Вдоль спины розгами, а ежели не достанет того, так в колодки и на самое верное место для вразумления трудами, дабы мысли лукавые в соблазн больше не вводили.
— Вот-вот! В трудах ведь и стяжает себе мужик спасение, только в трудах и почитании сословия высокородного. Я о том уже сколько здесь пекусь, да всё никак не доносится моя весть-то благочестивая до дела-то…
— Это вы, дорогой Анемподист Антонович, поди на свою стройку дома протопоповского мужика просить думаете что ли?
— Да разве ж это мой дом-то, ваше благородие⁈ Дорогой Пётр Никифорович, это же дом для церковного устроения надобен, для общего благочестия и уважения. Мне же только одна забота денно и ношно, только бы дело государственное крепко исполнялось. А разве для того можно радеть-то с прибылью, ежели подлый мужик видит моё неустроение и уважение терять начинает. Так ведь и зреют мысли у подлецов разные, самодурством соблазняться начинают, да на начальство ведь после поглядывают, мол, а не сбежать ли от сего начальства, ежели и церковное дело в разрухе допущено при нём, — Анемподист Антонович молитвенно сложил перед грудью руки. — Пётр Никифорович, не о себе ведь пекусь-то, уж вы-то, как человек мудрый и образованный да государственным умом рассуждающий, меня я знаю понимаете. Это вот всё эти, — он показал куда-то в сторону дверей. — Они ведь по глупости своей да по происхождению подлому разуметь сего не в состоянии, а уж вашему-то разумению я не сомневаюсь, потому и говорю так откровенно.
— Ну… — Жаботинский взял чайную чашку, — Здесь, пожалуй, ваши резоны мне понятны, — он сделал глоток и поставил чашку обратно на столик. — Только что же вы мне прикажете понимать под сей проповедью вашей в том смысле, что заботы понимать, это одно дело, а ведь излагают кому-то заботы дабы помощи испросить, верно? Так какой же помощи вы испросить от меня желаете?
— Да что вы, дорогой Пётр Никифорович, мне бы в вас сочувствие обнаружить и уже в радость будет, — протопоп тоже взял чашку и добавил: — Хотя… ежели вы снизойдёте до наших забот, то может и перед его превосходительством Фёдором Ларионовичем слово доброе о сем деле замолвите. Одного этого было бы уже для нас большая честь и радость.
— Дорогой Анемподист Антонович, буду с вами откровенен, раз уже и вы такую откровенность проявили, — Жаботинский уселся в кресле поудобнее. — Мужиков на вашу стройку получить очень не просто, здесь вы должны сразу сие уразуметь. Но вот ежели они взбунтуются от работ по машине, поймут, что машина сия есть адское изобретение, да и сами сии… изобретатели сии сами с сатаной сдружились, от которого и получают свои придумки. Вот ежели такое возмущение в народе случится, то может и выйдет это дело прекратить, машину сию перелить на… да хоть и на колокола вот для звонницы вашей, и пойдёт здесь всё своим чередом. Только как же сие может быть до мужика донесено, ежели не от сведущего в таких вопросах кого-то, верно? Не мне же с ними сии беседы проводить, протопоп-то ведь на то и службу свою несёт, дабы распознавать опасные для спасения замыслы человеческие, которые при внимательном рассмотрении от лукавого нашёптывания оказываются, на погибель общую. Да вы и сами сейчас о том же и говорили, машина-то, хоть того же Ползунова машина, она ж от адского пламени раздувается-то.
  
Анемподист Антонович пожевал губами. Сделал несколько глотков чаю. Потянулся к графину и налил в стопки. Выпили.