Миссия в Сараево (СИ)

Нужен повод для отъезда. Убедительный. Естественный.
Я вспомнил утреннюю тренировку. Велько хвастался своей силой, показывал шрамы. Гордился этим.
Гордость. Самолюбие. Вот слабое место.
Я вышел из барака, пошел к колодцу. Велько сидел у костра с несколькими курсантами, громко рассказывал очередную историю. Смеялся.
Я зачерпнул воды, выпил из ковша. Медленно, не спеша.
  
Велько заметил меня, крикнул:
— Эй, журналист! Воду пьешь? Не подавись!
Курсанты засмеялись.
Я поставил ковш, повернулся к ним. Шагнул ближе к костру.
— Велько, — сказал я спокойно, но достаточно громко, чтобы все слышали, — я хотел спросить. Этот шрам на лице. Правда, что его сделал австрийский жандарм?
Велько перестал смеяться. Посмотрел на меня.
— Да. Правда. Прикладом. Почему спрашиваешь?
Я пожал плечами, сделал вид, что раздумываю.
— Просто… Ее похоже на удар прикладом. — Я наклонил голову, словно изучая. — Слишком ровный шрам. Приклад оставляет рваную рану, неровную. А у тебя… как будто ножом порезали. Аккуратно.
Тишина.
Велько медленно встал. Лицо у него потемнело.
— Что ты сказал?
Я выглядел невинным, любопытным. Как журналист, задающий неловкий и провокационный вопрос.
— Я не хотел обидеть. Просто заметил. У меня в России был знакомый офицер, его ранили в драке. Так вот, приклад оставляет другой след. — Я сделал паузу. — Может, ты ошибся? Может, это не жандарм, а кто-то другой?
— Ты называешь меня лжецом? — Велько шагнул вперед, сжав кулаки.
Курсанты замолчали, смотрели на нас.
Я примирительно поднял руки.
— Нет, нет! Я просто думал вслух. Извини, если неправильно понял.
— Неправильно понял? — Велько шагнул еще ближе. — Ты думаешь, я вру? Что я трус, который придумывает истории?
— Я этого не говорил, — я отступил на шаг, изображая испуг. — Просто…
— Просто ты жалкий баран! — Велько толкнул меня в грудь. Сильно. Я пошатнулся, но устоял.
Отлично. Начинается.
— Велько, я не хотел…
— Заткнись! — Он толкнул снова, на этот раз я упал на землю, и навалился на меня.
Курсанты начали собираться рядом. Кто-то крикнул:
— Велько, не надо!
Но Велько не слушал. Он нависал надо мной, лицо покраснело от злости.
— Приехал сюда! Чужак! Смотришь на нас сверху вниз! Судишь! — Он схватил меня за воротник, дернул на себя. — Кто ты такой, чтобы судить меня⁈
Я попытался вырваться, но слабо, неумело.
— Отпусти! Я не хотел тебя оскорбить!
— Поздно! — Велько нагнулся, схватил меня за рубашку снова, поднял, замахнулся кулаком.
— Велько! — крикнул Трифко, выбегая из барака. — Хватит! Он же не…
— Не твое дело, Трифко! — рявкнул Велько.
Я видел кулак, летящий к моему лицу. Мог уклониться. Легко. Блокировать, контратаковать, уложить Велько за секунду.
Но я слабак.
Кулак ударил в скулу. Сильно. Голова дернулась в сторону, перед глазами высыпали звезды, во рту вкус крови. Больно.
Терпи. Это нужно.
Велько отпустил меня, я рухнул на землю. Лежал, держась за лицо, кровь текла из разбитой губы.
— Вот так! — Велько стоял надо мной, тяжело дышал. — Может, теперь научишься держать язык за зубами!
— Что здесь происходит⁈ — громко крикнул кто-то неподалеку. Танкович вышел из штабного барака, быстрым шагом шел к нам.
Велько выпрямился, отступил.
Танкович подошел, посмотрел на меня, потом на Велько.
— Велько! Объясни!
Велько сжал челюсти.
— Он оскорбил меня, майор. Назвал лжецом. Сказал, что мой шрам нанес не жандарм.
Танкович повернулся ко мне.
— Это правда, Соколов?
Я медленно встал, держась за лицо. Кровь капала на рубашку.
— Я… я не хотел никого оскорбить, — пробормотал я. — Просто задал вопрос. Как журналист. Хотел понять детали…
Танкович долго смотрел на меня. Потом на Велько.
— Велько, ты ударил гостя. Гостя, который здесь по приказу полковника Дмитриевича.
Велько опустил голову.
— Извините, майор. Но он…
— Молчать! — Танкович повернулся ко мне. — Соколов, иди в барак. Умойся. Приложи лед к лицу.
Я кивнул, и пошатываясь, пошел к бараку.
Идеально.
Через час меня вызвали к Танковичу. Лицо распухло, губа разбита, под глазом уже налился синяк.
Танкович сидел за столом, Попович стоял рядом.
Танкович посмотрел на мое лицо, поморщился.
— Садись.
Я сел.
Танкович вздохнул.
— Соколов, я приношу извинения за Велько. Он горячий, но это не оправдание.
Я покачал головой.
— Я понимаю, господин майор. Тут есть моя вина. Я не должен был…
— Нет, — перебил Танкович. — Твоя вина в том, что ты задавал вопросы. Но журналист должен задавать вопросы. Это твоя работа. — Он помолчал. — Велько не понимает этого. Для него любой вопрос вызов.
Попович хмыкнул.
— Велько правильно сделал. Ты слишком много спрашивал.
Танкович бросил на него короткий взгляд.
— Молчи, Попович. — Он повернулся ко мне. — Соколов, может быть, тебе лучше уехать? Здесь опасно. Велько может снова напасть на тебя. Другие тоже не доверяют.
Я сделал вид, что обдумываю.
— Может быть, вы правы, господин майор. — Я опустил голову. — Я не хочу создавать проблемы. И… честно говоря, мне страшно. Велько сильный. Если нападет снова…
Танкович кивнул.
— Понимаю. Тогда решено. Завтра утром ты уедешь. Я дам тебе пропуск. — Он достал бумагу, начал писать. — Вернешься в Белград. Напишешь статью о нас. Хорошую статью. О том, что мы борцы, а не бандиты.
Я кивнул.
— Напишу, господин майор. Обязательно.
Танкович протянул мне бумагу.
— Пропуск. Покажешь на посту. Телега отвезет до станции завтра в девять утра.
Я взял пропуск, встал.
— Благодарю вас, господин майор.
Танкович кивнул.
— Иди. Отдыхай.
Я вышел из барака.
Готово.
Провокация сработала.
Завтра в Белград.
Вечером я сидел у костра один. Лицо болело, но это терпимо. Я умел переносить боль, контролировать ее.
Трифко подошел, сел рядом.
— Извини за Велько, — сказал он тихо. — Он иногда как зверь.
Я покачал головой.
— Это я виноват. Не нужно было спрашивать про шрам.
Трифко посмотрел на меня.
— А почему спросил? Правда думал, что он врет?
Я помолчал.
— Нет. Просто у меня такая журналистская привычка. Проверять детали. — Я вздохнул. — Глупо. Мог бы промолчать.
Трифко кивнул.
— Да. Мог бы. — Он кашлянул, утер рот платком. — Слышал, ты завтра уезжаешь?
— Да.
— Жаль. Ты хороший человек, Соколов. — Он протянул руку. — Счастливого пути.
Я пожал ее.
— Спасибо, Трифко. Береги себя.
Он встал, ушел.
Я остался у костра.
В темноте я заметил фигуру. Принцип.
Он долго смотрел на меня. Стоял неподвижно.
Потом повернулся, ушел в темноту.
Все еще подозревает. Но уже неважно. Завтра я уеду.
Я встал, отправился спать.
Утром пришел к штабному бараку. Постучал.
— Войдите!
Танкович сидел за столом, перед ним лежали бумаги. Попович стоял рядом.
Танкович посмотрел на меня.
— Соколов. Садись.
Я сел на стул напротив.
Танкович отложил перо.
— Думал о вчерашнем. Ты прав. Тебе здесь не место. — Он сделал паузу. — Ты слабый. Боишься. Не годишься для дела.
Я опустил голову, изображая стыд.
— Понимаю, господин майор.
— Но, — Танкович поднял палец, — ты полезен не как боевик, а как журналист. Ты пишешь. Люди читают. Это тоже оружие. Иногда даже опаснее огнестрельного. Так что стреляй из того оружия которое создано для тебя. А нам оставь наше.
Он встал.
— Телега будет через час.
Я встал, отдал честь.
— Благодарю, господин майор.
Вышел из барака.
Получилось. Легально уехать без подозрений.
Правда, Попович все же смотрел недоверчиво.
Час спустя я сидел в телеге, вещмешок рядом. Возница, старый серб, молчаливый, тронул поводья. Лошадь двинулась.