Миссия в Сараево (СИ)

— За какое дело? — спросил я тихо.
Гаврило долго, изучающе смотрел на меня.
— Узнаешь. Когда придет время. — Он повернулся, пошел обратно к бараку. Остановился, обернулся. — Спи, журналист. Завтра снова учеба. Может, научишься стрелять.
Он ушел. Я остался один.
Сидел на бревне, смотрел на его удаляющуюся спину. Худая фигура растворилась в тени бараков.
Подождал, встал с бревна, медленно пошел обратно к бараку. Ноги бесшумно ступали по земле, по сосновым иголкам.
  
Вошел внутрь. Барак спал. Храп, тяжелое дыхание, кто-то бормотал во сне.
Я лег на нары, накрылся одеялом. Закрыл глаза.
Сон не приходил. Я лежал с открытыми глазами, смотрел в темноту.
Я закрыл глаза, заставил себя дышать ровно, медленно. Техника усыпления. Успокоить разум, погрузиться в полусон, дать телу отдохнуть, но оставаться начеку.
Где-то далеко прокричал петух. Рассвет уже близко.
  
Глава 12
 
Ночной разговор
 
Проснулся я от резкого свистка. Громкий, пронзительный, разорвал утреннюю тишину. За окном еще темно, только на востоке забрезжил рассвет.
В бараке загремело. Курсанты вскакивали с нар, сонные, недовольные. Кто-то ругался вполголоса. Кто-то кашлял, Васко, наверное.
Я сел, накинул рубашку. Холодно. Утро в лесу не балует теплом.
Дверь распахнулась. На пороге стоял Попович, в руке свисток.
— Подъем! Пять минут на сборы! Построение на плацу!
Он развернулся, ушел будить остальные бараки.
Я оделся быстро, но не слишком, не хотел выделяться. Остальные возились с портянками, застегивали рубахи, искали сапоги.
Вышли на плац. Свежий воздух, пахло росой и хвоей. Над соснами всходило солнце, бледное, неяркое. Курсанты выстроились в три шеренги. Я встал в конце.
Танкович вышел из штабного барака. Без пиджака, в одной рубахе, засученные рукава. Лицо свежее, отдохнувшее, спал хорошо, хотя и мало.
— Доброе утро! — крикнул он.
— Доброе утро, господин майор! — хором ответили курсанты.
— Вчера вы стреляли. Плохо стреляли, — Танкович прошелся вдоль строя. — Сегодня у нас холодное оружие. Нож, штык. Если револьвер откажет, если патроны кончатся, а противник близко, остается только нож.
Он остановился, повернулся к строю.
— Убить ножом труднее, чем выстрелить. Нужно подойти близко. Смотреть врагу в глаза. Чувствовать, как лезвие входит в тело. — Пауза. — Кто-нибудь из вас убивал ножом?
Тишина. Никто не ответил.
— Нет? — Танкович усмехнулся. — Хорошо. Значит, сегодня научитесь.
Он кивнул Поповичу. Тот подошел, неся деревянный ящик. Поставил на землю, открыл крышку.
Внутри лежали ножи. Длинные, с прямым клинком, обоюдоострые. Боевые, не кухонные. Сталь тусклая, без блеска. Рукояти деревянная, обмотанная кожаным ремнем. Еще тут имелись и штыки, к винтовкам Маузера, немецкие.
Танкович достал один нож, показал нам.
— Это нож для убийства. Не для резки хлеба, не для охоты. Для убийства человека. — Он провел пальцем вдоль лезвия, не касаясь. — Удар в сердце, смерть за секунды. Удар в печень, медленная мучительная смерть. Удар в горло, смерть быстрая, но много крови.
Он посмотрел на курсантов.
— Раздать ножи. Первая десятка выйти вперед!
Попович начал раздавать. Курсанты брали неуверенно, кто-то с любопытством разглядывал, кто-то морщился.
Принцип взял нож, взвесил в руке. Лицо спокойное, непроницаемое.
Трифко взял, кашлянул, чуть не уронил. Попович презрительно фыркнул.
Мне нож не дали, я стоял в стороне, как наблюдатель.
Танкович подозвал десятерых на середину плаца. Остальные отошли к краю, смотрели.
— Первое упражнение, — сказал Танкович. — Удар сверху вниз. Целимся в сердце. Противник перед вами, не защищается. Просто удар, сильный, точный. — Он показал движение. Рука поднялась над головой, нож зажат в кулаке, лезвие вниз. Резкий удар вниз, вперед. — Вот так. Повторяйте!
Десять человек подняли ножи, ударили в воздух. Неуклюже, неуверенно. Кто-то слишком широко размахнулся, кто-то держал нож неправильно.
— Еще раз! Сильнее!
Повторили. Лучше, но все равно плохо.
Танкович подошел к Принципу.
— Покажи еще раз.
Принцип поднял нож, ударил. Движение резкое, точное. Слабое, сил нет из-за чахотки, но техника правильная.
Танкович одобрительно кивнул.
— Видите? Вот так. Принцип уже понял. Остальные учитесь.
Они тренировались минут десять. Удары сверху, сбоку, снизу. Танкович показывал, как держать нож, как целиться, как вкладывать вес тела в удар.
Потом он велел принести чучело. Попович притащил мешок, набитый соломой, подвешенный на веревке к перекладине. Грубо сшитый, но похожий на человека, голова, руки, туловище.
— Теперь колите! — приказал Танкович. — По очереди! Бейте, как учил!
Первым пошел Велько. Размахнулся, ударил в грудь чучела. Нож вошел глубоко, застрял. Велько дернул, вытащил. Солома посыпалась.
Второй Младен. Ударил слабо, нож едва вошел. Танкович толкнул его в плечо.
— Сильнее! Будто убиваешь врага!
Младен повторил. Лучше, но все равно неуверенно.
Трифко подошел, ударил. Кашлянул, согнулся. Нож выпал из руки.
Танкович поднял, сунул обратно в ладонь Трифко.
— Еще раз. Не кашляй, бей.
Трифко ударил снова. На этот раз нож вошел в солому, но Трифко побледнел, отступил, утирая рот платком. Кровь.
Принцип подошел последним из первой десятки. Поднял нож, ударил точно, в сердце чучела. Слабо, но правильно. Вытащил без усилий, отошел.
Танкович кивнул.
— Вторая десятка!
Вторая группа подошла, повторила урок. Кто-то лучше, кто-то хуже.
Я стоял в стороне, смотрел. Запоминал. Кто уверенно держит нож, кто боится, кто наслаждается.
Танкович обернулся, посмотрел на меня.
— Соколов! Иди сюда!
Я подошел.
— Попробуй.
Попович протянул мне нож. Я взял. Тяжелый, холодный. Знакомый вес, когда-то я тренировался с кинжалами каждый день. Но это было восемьсот лет назад.
Я посмотрел на чучело. Солома, мешковина, веревка. Далеко не человек.
В прошлой жизни я убивал. Десятки раз. Сотни. Кинжалом, мечом, голыми руками. Быстро, чисто, без колебаний.
Я поднял нож. Неуклюже, слишком высоко. Нацелился на чучело. Рука дрожала, не сильно, но заметно.
Ударил.
Слабо. Нож вошел на вершок, застрял в мешковине. Я дернул, не смог вытащить. Дернул снова, только теперь вытащил.
Курсанты засмеялись.
— Эй журналист! — крикнул кто-то. — Я же говорил это не твое!
Танкович подошел, взял нож из моей руки.
— Держишь неправильно, Соколов. Лезвие должно быть параллельно земле, не вниз. — Он показал. — И бей от плеча, не от локтя.
Я кивнул.
— Попробуй еще раз.
Я взял нож, повторил. На этот раз чуть лучше, нож вошел глубже.
— Ничего, — сказал Танкович. — Привыкнешь. В первый раз всем трудно.
Он забрал нож, вернул в ящик.
— Отдыхать! Десять минут! Потом продолжим работу с чучелом!
Курсанты разошлись, кто-то сел на землю, кто-то закурил. Я отошел к краю плаца, сел на бревно.
Попович подошел, встал рядом.
— Ты правда боишься крови?
Я посмотрел на него.
— Да. Всегда боялся. С детства.
Он усмехнулся.
— Тогда зачем приехал? В лагерь боевиков?
— Чтобы понять вас. Написать правду. — Я сделал паузу. — Но не думал, что придется… Делать это. — Кивнул на чучело.
— Мы не заставляем. Ты просто наблюдатель. — Попович закурил папиросу. — Но знай, если придется защищаться, никто не спросит, боишься ты или нет. Или ты, или тебя.
Он отошел.
Я сидел, смотрел на чучело. Солома торчала из разрезов, мешковина порвана.
Перевел взгляд на Принципа. Он стоял один, в стороне, смотрел на нож в своей руке. Поворачивал, изучал лезвие. Лицо задумчивое.
  
Потом он поднял глаза, посмотрел на меня. Долго, изучающе.
Я выдержал взгляд, не отвел глаз.
Принцип медленно кивнул. Что бы это значило?