Японская война 1905. Книга восьмая (СИ)

— Не шутите так, — губы Элис дрогнули.
Я на мгновение почувствовал вину перед девушкой. Захотелось чем-нибудь поделиться или даже пригласить с собой в вечернюю поездку на полигоны, но… Такие вот порывы лучше давить на корню.
— Прошу прощения, если обидел, но мне на самом деле кажется, что вы когда-нибудь сможете дорасти до такого уровня. Не знаю, будет ли готов к этому мир, но вы — точно да.
  
На этом мы и распрощались. Элис убежала закрывать какие-то оставшиеся дела, я закончил разгребать бумаги, а потом наконец-то пришло время поездки. Каждый день все новые и новые учебные группы завершали свои программы, и на основании результатов формировались новые роты и полки, которые тут же отправлялись на слаживание. Я запрыгнул в броневик, и мы почти час ехали на восток, пока не добрались до полигонов Уиллодейла.
Все-таки Новый Орлеан чем-то похож на Петербург в начале его пути. С одной стороны дороги болота, сырость и грязь, а с другой — подсушенные улицы и камень домов и мостовых. Граница ровная, словно ее по линейке провели, и рядом с ней эта математическая точность как будто витает в воздухе.
Иначе как еще объяснить, что хаос городских учебок тут почти мгновенно переходит в серьезное военное русло?
— Господин начальник Академии свободного города Новый Орлеан, — меня встретил дежурный офицер и начал зачитывать новости за день.
И да, вот еще одна, третья часть моей жизни на текущий момент. Генерал, политик и вот, довела же нелегкая, учитель. Впрочем, сам виноват: перекинул всех старших офицеров на фронт, из Сан-Франциско сейчас тоже никого особо не вытащишь — пришлось вспоминать самому.
Дорабатывать учебные планы, посещать учения, проводить тактические и стратегические игры для офицеров. Словно вернулся обратно в Маньчжурию времен Ялу и Ляояна, только… Сколько же всего изменилось! Тогда я бился в стены словно слепой котенок, тратил кучу сил, лишь бы заставить других поверить в себя. Сейчас же можно просто учить. И пусть мы работаем по вечерам и в ночи, пусть я трачу на это гораздо меньше времени, чем уходило когда-то… Все равно я чувствую, что армия вокруг меня растет не по дням, а по часам.
— Закончено формирование 21-го, 22-го и 23-го полков, — мне зачитывали очередное донесение. — Накопление броневиков на складе идет с опережением на 13 процентов. С текущим темпом уже к 10 января мы будем способны перейти в наступление.
Последнюю фразу офицер добавил уже от себя. Один из добровольцев, что прибыли в САСШ своим ходом: то ли из русских немцев, то ли из немецких русских. Так или иначе он уже успел проникнуться нашей атмосферой, поверил в себя, ждал боя… Мне в свою очередь хотелось верить, что уже скоро этот путь пройдут и остальные наши новенькие. Мало ведь построить солдат, мало раздать им винтовки и даже посадить на броневики — тоже мало!
По-настоящему армия становится готова к войне, когда она ее ждет. Когда начинает не думать, а делать. Когда руки на винтовке перестают дрожать, а голос офицера больше не командует, а только, словно барабан в оркестре, задает такт. Обычно подобное превращение в солдата происходит только в бою. И очень-очень редко получается пройти заранее хотя бы часть этого пути. Но получается! Причем опыт 20-го и 21-го веков дает четкий рецепт, когда вчерашние гражданские могут победить регулярные части.
Очень простые ингредиенты. Вера в себя, вера в свое дело — порой искренние, порой ошибочные, неважно — и страх первого боя остается где-то там в стороне. И с этим уже можно было работать.
— Что ж, результаты хорошие, хвалю, — я кивнул, когда доклад закончился. — А теперь собирайте тех, кто успел за сегодня отличиться. Солдат и офицеров, до трехсот человек.
— Есть… — офицер уже хотел убегать, но на мгновение задержался, собираясь с силами, чтобы задать хотя бы один вопрос. Вечная борьба дисциплины и разумной инициативы.
— Если будут спрашивать, — я улыбнулся, — то мы будем смотреть кино.
— Кино?
— Как у братьев Люмьер, Эдисона или итальянцев… Только они снимают про обычную жизнь, а у нас будет кино про войну!
Глаза еще совсем молодого парня вспыхнули от интереса.
  
Глава 24
 
Обычно на старте новых технологий в них царит полный бардак со стандартами — к счастью, в кинематографе все оказалось довольно консервативно. Целлулоидная пленка 35 миллиметров как была введена в обиход в 1890-х, так и сейчас продолжала оставаться основной. 16 кадров в секунду, конечно, давали довольно рваное изображение, особенно на мой взгляд, но тот же Огинский уверял, что все выглядит как вживую.
И в чем была задумка. Мы купили пленки с видами центральных улиц крупных американских городов. У себя досняли ползущие по прямой броневики, а потом совместили. Как оказалось, это даже не я придумал. Француз Мельес в 1902-м снял «Путешествие на Луну», и там были Луна, полет и даже лунные существа. Или «Великое ограбление поезда» американца Портера — там были свои монтажные находки, а главное… Впервые в истории кино: выстрел в сторону камеры. Зрители от него вскакивали и тянулись к револьверам, и это даже учитывая, что кино было без звука.
Мы же немного доработали все эти элементы. И теперь я хотел увидеть, как это воспримут простые люди… Казуэ вот предлагала вместо моей идеи показать горы трупов, а потом ряды американцев, которые оставляют их за собой. Постановка, но японка была уверена, что она вызовет гнев и хорошенько поднимет моральный дух. Я, кстати, был с ней согласен насчет гнева, но вот дух…
Мне вот совсем не хотелось строить свою армию на ненависти. Не то чтобы я проникся воскресными проповедями, на которые мне пришлось начать ходить, как только мы заложили новые храмы. Просто я не верю, что она помогает. Может быть, один раз на один бой. А потом — не буду даже вспоминать, как она выжигает людей изнутри, главное, она туманит разум. Когда ты ненавидишь врага, то стараешься его только убить, а иногда это совсем не лучший путь для победы.
— Что там? — собравшиеся на плацу солдаты начали тихо переговариваться.
— Простынку повесили.
— Правильно говорить экран.
— Как экран от насекомых?
— Нет, там экран-сетка. А тут простынка.
— И зачем он?
— Говорят, кино какое-то будут показывать.
— А я слышал, что кино нужно в щелочку смотреть. Один глаз жмуришь, другим смотришь — как в прицел.
— Нет, так раньше было. А сейчас простынку вешают, и сразу всем всё видно.
— Чудеса, — сразу несколько солдат перекрестились. — Интересно, что там будет?
— Говорят, про войну.
В этот момент заиграла тихая музыка, и на экране замелькали кадры оживленной улицы какого-то крупного американского города. Я, к сожалению, так и не успел лично отсмотреть, что же именно получилось у привлеченных к делу студентов-связистов, которых я назначил главными киношниками. Впрочем, Огинский одобрил, да и начало уже вышло душевным. Город, падающий с неба снег, какая-то тихая рождественская песня.
— Как будто в окно смотришь, — солдаты снова начали шептаться.
— А я знаю, что это за место. Нью-Йорк! Я его в газетах видел.
— А мне казалось, что в кино звука нет.
— Так это в чужом нет, а в нашем вон — сам видишь.
— Да, со звуком точно лучше!
Я улыбнулся. На самом деле пленки, которая смогла бы записать звук, пока еще не было, но мы решили этот вопрос самым простым и логичным образом. Рассчитали тайминги, записали свою пластинку, а потом запустили их в один и тот же момент. Звуки, правда, были не нью-йоркские, но на такие мелочи никто внимания не обращал.
  
Тем более когда в них добавился такой знакомый рокот.
— Это же!..
— Броневик! Точно броневик!
Все-таки немного ошиблись, и звук опередил видеоряд, но так даже лучше получилось. Словно в настоящей жизни: ты сначала слышишь мотор, а потом уже замечаешь машину. А вот в кадре на самом деле появился броневик. «Громобой», причем не заводской, а один из прибывших с передовой для ремонта. На боку следы попаданий, несколько рисунков, добавленных экипажем, пара бревен на случай совсем уж плохих дорог. И котелок. Обычный, армейский.