Антология советского детектива-39. Компиляция. Книги 1-11
― Я о высоких материях, а ты о мелочах быта. Давай отсюда убежим? предлагая это, Алик ловко повернулся в танце спиной к дивану.
― А Виктор?
Никакого дела ей не было до Виктора.
― Слушай, о чем поют негры. Они поют о весенней Покровке, о дожде, который стучит по крышам. О нас с тобой, Яна, слушай негров!
Негры, действительно, обнаглели. Они звали на Покровку, они кричали о дожде, они соблазняли, мерзавцы. И умолкли, наконец.
― К остаткам! ― призвал Дима.
Допили коньяк, который и впрямь был хорош. Они поняли, что он хорош только теперь, когда коньяка не осталось. Молча поразмышляли об этом.
― Андрюша, почитай что-нибудь из "Лайфа", ― попросила Яна. Поведя настороженным глазом (все здесь боялись розыгрыша) Андрей раздраженно сказал:
― Не умеем мы отдыхать. Этот коньяк где-нибудь в Париже тянули бы весь вечер, а мы за полчаса его прикончили.
― У тебя подходящей посуды нет. Приходится стаканами, ― сказал Дима.
В коридоре зазвенел звонок. Андрей отправился открывать. Виктор оторвался от дивана, подошел к столу и принялся рассматривать этикетки на пустых бутылках. Открылась дверь и солидно явился Сергей. За ним ― Андрей, прямо-таки помирая от сдерживаемого хохота.
― Я не опоздал? ― вежливо осведомился Сергей.
― Как раз вовремя, ― серьезно ответила Яна. Публика, замерев, молча ждала развязки. Сергей снял и протер забрызганные дождем запотевшие очки и, вновь надев их, размотал кашне.
― Тебе, Сережа, лучше не раздеваться, ― посоветовал Дима. Он подошел к Сергею, мастерски держа в пальцах четыре бутылки (одна из-под минеральной воды).
― На обмен, ― пояснил Алик.
Сергей все понял, и обида, и гордость, и презрение обнаружились на его лице. И в голосе тоже:
― Извините меня, но я не мальчишка, и не позволю издеваться над собой. И не приемлю идиотских шуток. Я не могу быть вместе с вами. До свидания.
Его схватили за руки, стащили с него пальто, а он, сдаваясь, все продолжал излагать свое кредо:
― Поймите же, наконец, что я ― кинорежиссер. Виктор ― оператор, а вы ― серьезные газетные работники, литераторы. Если мы друг друга не будем уважать, то кто же тогда нас будет уважать?
― Выпить хочешь? ― тихо спросил Дима.
― Странный вопрос. Затем и пришел. ― Сергей сел на стул и тоскливо оглядел растерзанный стол.
― Ананасов! Нету. Бананов! Нету. Коньяку! Нету, ― вольно пересказала Маяковского Яна и деловито добавила: ― За водкой ты из-за своей солидности и самоуважения, ясное дело, не пойдешь. Алик, одевайся. И я пойду. На завтрак Витеньке что-нибудь куплю.
Она погладила Виктора по голове.
Дождь, точно, лил. Ночной, весенний, московский. Иногда задувал ветер, и тогда дождевые капли летели им в лица. В дождь, в желтом свете фонарей, в журчащем шуме автомобилей Яна была девочкой из-за десяти лет, в которую следовало влюбиться первой неразмышляющей любовью. Но вот он, магазин. Вот очередь. Вот касса.
В авоську положили три свинных отбивных (для Виктора), кило любительский колбасы, полкило швейцарского сыра, две банки крабов, большую банку маринованных огурцов и четыре поллитра. На улице Яна взяла Алика под руку, и они медленно шли, слушая и ощущая дождь. Спешить было некуда.
В подъезде, в тамбуре между дверями, он обнял ее, предварительно поставив авоську на плиточный сортирный пол.
― Ну и что? ― спросила Яна.
― Тебе приятно? ― нахально поинтересовался он.
― Конечно приятно. Разве я позволила тебе такое, если бы было неприятно. Тебе сколько лет?
― Будто не знаешь. Двадцать четыре. Я тебе нравлюсь?
― Нравишься. А мне... В общем, я тебя старше.
Они закрыли глаза и потерлись щеками.
― Тебе неприятно? ― опять спросил Алик.
― Дурак, ― ответила она и легко поцеловала его в щеку. ― Пошли.
Перед Сергеем стояла индивидуальная четвертинка из заначки. Почти уже приконченная. Сергей хлебнул и разглагольствовал:
― Высокие цели, высокие мысли, высокие слова. Прекрасно. Самые высокие слова ― в библии. А для чего она? Для безотказного массового гипноза. Слишком часто высокие слова существуют для обмана или существуют для того, чтобы подчинить, придавить человека. Хочу правды, хочу простого и в мельчайших подробностях точного изображения жизни. И буду картины снимать так. Пусть люди смотрят и думают. Сами! ― увидев Алика и Яну, он охотно отвлекся. ― Принесли? Ну тогда я чекушку приканчиваю, а дальше действуем на равных.
Пока Дима и Виктор обновляли стол, Яна задумчиво глядела на Андрея, который, обеспечив первый тайм, не суетился.
― А все-таки ты это зря, ― грустно произнесла Яна, продолжая рассматривать Андрея. Андрей соблазняюще (был хорош) улыбнулся.
― Что ― зря?
― С "Лайфом". Ты уверен, что за тобой не следят?
Андрей презрительно пожал плечами. Презрительно, но неуверенно. Появилось интересное занятие. Коллектив замер в ожидании. Охота началась.
― Кто-нибудь был в предбаннике кроме тебя? ― жестко поинтересовался Дима.
― Заходили какие-то. Но когда я его брал, никого не было.
― Абсолютно никого? ― допытывалась Яна.
― Абсолютно. ― Андрею ― заметно на глаз ― стало не по себе.
― Профессия у этих людей такая, чтобы быть незаметными или незамеченными, ― включился в облаву Сергей, умиротворенный решением вопроса о напитках. ― Да ладно, ребята, хватит об этом. К делу.
Разлили и выпили.
― Какие еще люди? ― выпив, грозно спросил Андрей.
― Наши люди, ― разъяснила Яна.
― Ну, взял журнал, ну, посмотрел его. В чем состав преступления? Ерунда все это, ― старательно успокаивал себя Андрей. ― Выпьем еще, ребята.
Выпили еще.
― Не те теперь времена, ― не унимался Андрей.
― Ты о чем это? ― спросил Дима. Он был ясен и добр.
― Я ― свободный человек и что хочу, то и делаю. Не те теперь времена!
― Времена, действительно, не те. Зато мы все те же, ― Алик вяло ковырял крабовую лапшу. ― Что ты суетишься? Вызовут тебя куда надо, поговорят, возьмут на заметку. И все дела. Зачем же нервничать.
Игра становилась скучной. Слишком легко Андрей заглотнул крючок. Алик смотрел на Яну и Виктора, не понимая, что они ― муж и жена. Виктор блаженно разглядывал абажур ― он уже был пьян. Яна не смотрела на него, не интересовалась им, не беспокоилась за него. Она с ожиданьем смотрела на Диму, который, трогая гитару, подбирался к песне.
― Я пойду, ― сказал Алик и встал из-за стола. Еще было много водки, еще было десять часов вечера, еще были впереди разговоры и укромные минуты с Яной ― всего этого было жалко, было жалко себя, но Алик еще раз сказал: ― Я пойду.
И вышел в коридор темной коммунальной квартиры. В коридоре было пусто. Пожилые соседки любили Андрея за красоту и интеллигентность и старались не мешать его досугу.
Алик медленно одевался и слушал, как за близкой дверью Дима наконец запел: "Сегодня Сонечка справляет аманины". В комнате дружно рявкнули припев, дверь отворилась, и в коридор вышла Яна.
― Алик! ― позвала Яна. Ее слегка шатнуло. Она плотно прикрыла дверь и, вплотную подойдя к полупьяному Алику, внятно спросила: ― Ты любишь меня, Алик?
Он обнял ее, ощутив где-то у солнечного сплетения ее упругие и мягкие груди, она нашла слабыми мягкими, готовыми на все губами его рот, и ему показалось, что он любит ее. Но сказать об этом вслух он не мог, не хотелось. Задохнувшись, Яна оторвалась от Алика, ударив его кулаком в грудь (больно), и сказала:
― Ты люби меня, Алик. А мне тебя любить грешно. Грешно. Грешно. ― И пошла в комнату.
Из раскрытой двери шибанул табачный дух. Войдя за ней в комнату уже в пальто, Алик отыскал на столе чистый стакан, наполнил его до краев и выпил. Водка долго ходила от кадыка к желудку, потом улеглась и произошел удар, которого он ожидал. Ноги-руки сделались податливыми посторонним влияниям, в ушах зашумело, мысли разбежались в разные стороны, и он оказался на воздухе. Чистый воздух тоже ударил по слабому месту ― по голове.