Антология советского детектива-39. Компиляция. Книги 1-11
― Говори, конспиратор, ― ласково обиделась жена и ушла на кухню.
Алик взял в руки книгу (то был "Петр Первый"), осмотрел ее, большим пальцем листанул как карточную колоду.
― Лейпцигское издание, ― догадался он. А, собственно, почему стоим? В ногах правды нет.
Иван Павлович устроился на прежнем месте, Александр сел на стул у круглого стола, а Алик развалился в старом своем привычном кресле.
― А где она есть? ― спросил Александр и, вспомнив, рассказал, посмеиваясь: ― Еду как-то на двенадцатом по Ленинградке. Народу довольно много. Кондукторша объявляет: "Следующая ― Правда!", а вальяжный такой мужик, выпивши, естественно, спрашивает мрачно: "А где она, ваша правда?" В момент весь троллейбус притих. Никто не смотрит друг на друга, и все чего-то ждут. Вальяжный гражданин сошел у Лозовского, и все сразу оживились, заговорили...
― Ты к чему это рассказал? ― поинтересовался Иван Павлович.
― К слову пришлось. Забавно.
― Забавного мало. Запуганные люди, запуганные. Все боятся. Начальства, соседа, что люди скажут.
― А лучше, чтобы ничего не боялись, Иван Павлович?
― Человеку нужна свобода, Александр. Свобода от страха.
― Вон мои клиенты получили свободу. Никак не расхлебаем.
― Вы им не свободу дали, а из тюрьмы выпустили.
― Не вижу разницы.
― Твои клиенты ― пена, грязная пена. Для них свобода вседозволенность. Свобода нужна народу, который избрал в истории свой путь. Свобода позволяет каждому сознательно с внутреннего своего согласия идти этим путем. А страх ждет палки. Палка или бьет, или указывает.
― А если не пойдут этим путем без палки?
― Значит, я прожил неправильную жизнь.
― Все-таки порядок нужен, Иван Павлович.
― Да. Порядок народовластия, порядок демократии.
― Вот вы говорите ― народ! Народ! Народ ― это люди, человеки. За ними ― глаз да глаз. Распустить, так черт-те что получится.
― Бойся профессиональных шор, Александр. Я знавал многих, считавшших и считающих, что люди стадо несмышленышей, которому помимо вожака нужны пастух и свирепые кавказские овчарки. Пастух направит куда надо, а овчарки не пустят куда надо.
― Я, что ли овчарка? ― с обидой спросил Александр.
― Не стань ею, Александр. ― Иван Павлович не выдержал, поднялся, с трудом прошелся по комнате. ― Умер тот, кого я боялся. Единственного боялся, его. Мы себя всегда оправдываем. И я оправдывал себя и всех. Старательно отряхиваясь от сомнений, думал: так надо, это историческая и сегодняшняя необходимость. И, не размышляя, делал, как указывал он. Мы потихоньку становились рабами, потому что страх порождает рабов. Он всех загонял в страх, чтобы сделать народ послушным стадом. Крестьян беспаспортным режимом, рабочих ― законом о прогулах и опозданиях, интеллигенцию ― идеологическими компаниями и постановлениями.
Иван Павлович закашлялся. Воспользовавшись паузой, Алик прочитал стихи:
― Оно пришло, не ожидая зова,
Оно пришло и не сдержать его.
Позвольте мне сказать вам слово,
Простое слово сердца моего.
― Это еще что? ― откашлявшись, спросил Иван Павлович.
― Стихи, ― объяснил Алик. ― В сорок девятом три наших самых знаменитых поэта написали их к его семидесятилетию. Кончались они так: "Спасибо вам за то, что вы живете на земле". А называлось "Простое слово". А ты сегодня нам свое простое слово сказал.
― Э-э-э, да что там! ― махнул рукой Иван Павлович. ― Мало ли за двадцать пять лет слов наговорили. И великий, и учитель всех и вся, лучший друг советских физкультурников. И я эти слова говорил.
Он отошел к окну и оттянул штору. За окном окружная железная дорога: светили прожектора, бегал маневровый паровоз, стучали, как в кузнице, железными буферами перегоняемые с места на место вагоны ― формировался состав. А над всем царил искаженный динамиками нетерпимый бабий голос диспетчера.
Он нас к победе привел, Иван Павлович, ― в спину ему сказал Александр.
Иван Павлович обернулся и ответил ему, как недоумку:
― Запомни раз и навсегда: к победе привел нас ты. И миллионы таких, как ты. ― Он прошел к дивану и опять прилег. Устал. ― Я очень на вас надеюсь, Саша. На тебя и на этого вот балбеса. В ваших руках будущее великой державы. Вы, лучшие из лучших, фронтовики...
― Лучшие из лучших в земле мертвые лежат, ― с горечью перебил Смирнов.
― А ты?
― А я ― живучий. Только и всего.
― Так стань лучшим. В память о тех, неживых.
― Иван Павлович, за что вы сидели? ― вдруг спросил Александр.
― Ни за что.
― Поэтому и выпустили?
― Выпустили потому, что я ничего не подписал.
― А что надо было подписать?
― Что я ― шведский шпион.
― Почему шведский?
― А что шпион, ты не сомневаешься? ― пошутил Иван Павлович. ― Я в тридцать третьем в командировке в Швеции был. Ну, все. Устал я, давай прощаться. Я, наверное, тебя в последний раз вижу.
Иван Павлович поднялся, и они обнялись. В это время из кухни заявилась Алевтина Евгеньевна и удивилась:
― Это еще что такое?
― Прощаемся, Аля.
― Ну уж нет. Они еще ужинать будут. Марш руки мыть и за стол!
Часов в двенадцать, сытые и слегка осоловевшие от сытости, Смирнов и Алик с удовольствием вышли на свежий воздух. Александр с радостью вспомнил:
― Слава богу, завтра рано не вставать. Я тебя до метро провожу.
― Давай через поселок "Сокол", а?
Среди высоких сосен в тихих закоулках прятались как бы в беспорядке причудливые нерусские дома ― коттеджи. Высокие кровли, интимные подъезды, ухоженные палисадники. У одного из них Алик остановился.
― Вот в этом доме мы жили до тридцать пятого года.
― Зачем же в наши бараки переехали?
― Отец тогда на короткую стройку уезжал в Воронеж. Ну, и нас с собой взял. А здесь приятеля своего поселил на время. Отец часто в Москву выезжал. Однажды приехал и матери говорит: извини, но я на наш дом дарственную приятелю оформил. У него прибавление семейства ожидается, ему сейчас с удобствами жить нужно, а у нас отпрыски уже взрослые. Вернемся, получим что-нибудь.
― А что приятель? ― спросил Александр.
― Не знаю. Алик усмехнулся. ― Отец после отсидки с ним не встречался.
― Хороший дом, ― оценил коттедж Александр. ― Если бы в нем жили, может, и не заболел бы Иван Павлович.
― Заболел бы все-таки, Саня. Ему там легкие отбили.
С пригорка они спустились к развилке Ленинградского и Волоколамского, у генеральского дома перешли на ту сторону к станции метро. Постояли перед прощаньем.
― Нашел убийцу того, которого в Тимирязевском лесу?
― По-настоящему руки не доходят. Текучка, суета, другие дела.
― Конечно, если бы убитый секретарем райкома был, что только бы этим и занимался. А то ― уголовник уголовника убил. Пусть себе счеты сводят. Даже лучше ― меньше преступного элемента.
― Что это ты вдруг вскинулся, Алик?
― Я не вскинулся, я две картинки увидел и так отчетливо, что сердце заболело: на колеблющихся ножонках шагает, падая к маме в руки, веселый, беззубый младенец, и мать смеется от счастья. И другая: лежит на грязном снегу с дыркой во лбу уголовник, который никому не нужен. Один и тот же человек. Вот он и вот он...
Смирнов посмотрел на Алика без злости и признался:
― Вчера, Алик, во время задержания я тоже убил человека. Потому что нельзя было не убить.
По утреннему делу в бане было малолюдно. Александр сам раскочегарил парную, два раза, через паузу, чтобы каменка подсохла и прокалилась снова, поддал и забрался на верхний полок. Первый пар он принимал всухую. Поначалу сильно обжигало. Он натянул на голову старую шляпу, чтобы не спалить уши. Лежал и предвкушал минуту, когда пробьет первый пот. Пот наконец обнаружился мельчайшими идеально округлыми капельками. Тогда он сел и стал ждать, когда оптечет. Потекло и вдруг сразу: из-под мышек, в паху, со лба, из-под бровей. Заливало и ело глаза. Он закрыл их и застонал от удовольствия: гудели косточки.