Уцелевшая для спустившихся с небес (СИ)
Или мне кажется, или его голова слегка сдвинулась на бок. Такое невозможно. Цепи должны были звякнуть, и я бы услышала. Различи я такое – перепугалась бы до чертиков.
Он замурован в цепи. Я бы на его месте тоже проявляла лишь агрессивность к своим пленителям. Тем более, если они приходят вооруженные до зубов, пока я в положении овоща.
Вот только не ему выбирать. Он попался и теперь будет отдуваться за все свое племя душегубов. Я не фанатка иных и ему не помощница.
- Знаешь, что? – говорю, уставившись на шлем, куда-то туда, где должны быть глаза, если, конечно, они не ниже, там, где у человека рот. – Я тоже не в восторге, что приходится здесь быть.
Подхожу к стене и усаживаюсь, отставив свечу и обняв колени руками.
- Вы убили почти всех людей, так что можешь не смотреть на меня этими жалобными глазами из-под шлема, - бубню, уткнувшись подбородком в колени и наблюдая за свечой. По крайней мере, огонь двигается.
Перевожу взгляд на пленного и мне снова кажется, что его голова подвинулась в сторону, но уже в другую, чтобы лучше меня видеть.
Теперь я почти уверена, что он смотрит прямо на меня. Каким-то образом у него получается быть бесшумным. Мне даже представить страшно, какая сила заключена в его теле, если он не обессилел даже спустя день, после того, как его тут заковали.
Отвернувшись, я смотрю в пустую стену, сделав вид, что не замечаю его маленьких маневров.
- Эти люди за стеной мне такие же не друзья, как и тебе. Так что не надо вырываться и бить меня головой об стену, хорошо?
Иной, понятное дело, молчит.
Откинувшись затылком на стену, я прикрываю глаза. Тянется минута странной тишины.
- Фуфловый из тебя собеседник, - добавляю тихо.
Не то, чтобы я пыталась спать. Нужно хоть как-то скоротать время до того, как меня отсюда выпустят.
Раз уж сегодня я еще поживу.
Следующий час, а может и дольше, я ничего не говорю. В камере тихо, почти как дома. Только мое сердце все время бьется чуть быстрее, потому что немного жутко находиться тут с ним.
Потом дверь камеры все-таки открывается.
- Айна, на выход! – слышу голос кого-то из вояк.
Придерживаясь за стену, я беру во вторую руку кружку с чуть расплавленной свечой и выпрямляюсь.
Как только делаю шаг к выходу, цепи за моей спиной начинают звенеть.
Глава 12
Цепи бьются друг об друга и звенят, как если бы иной пытался специально нас напугать или… подать знак. Мне?
Мои плечи напрягаются, и я бы оцепенела со свечой в руке, если бы кто-то из коридора не схватил меня за руку и не вытянул из камеры, так резко и мгновенно, что я едва не врезаюсь в стену всем телом.
Дверь стремительно захлопывается.
- Зачем вы так? – хмурюсь, потирая запястье. Кажется, так сильно пережимать мою руку было вовсе не обязательно.
- Говори. Что там было?
- Да ничего! Я вообще думала, что он спит.
Седой военный в обмундировке, с глазами такими синими, что напоминают грозовое небо, смотрит прямо на меня и медленно подносит ко рту рацию, жмет на кнопку и говорит:
- Иной не напал на подопытную. Прошло успешно. Выжила. Даже не изувечена.
Из рации доносится взволнованный голос коменданта Эдвардса:
- Значит, дальше все согласно плану.
Схватив под руку сильными пальцами, после которых будет синяк, седой ведет меня куда-то по коридору. Мы поднимаемся на пару этажей, но все еще остаемся под землей – и меня запирают за одной из дверей.
Я пытаюсь прислушиваться к голосам во всех этих подземных катакомбах, чтобы узнать свою дальнейшую судьбу, но не улавливаю ничего, кроме треска фитиля своей свечки.
Когда огонь свечи немного искривляется из-за едва ощутимого дуновения воздуха, я принимаюсь искать еще один выход отсюда, но нахожу только вентиляцию, в которую пролез бы только мой кулак, но уж никак не я вся.
У стены стоит старенький матрас. Я сбрасываю его на пол и сажусь сверху, скрестив ноги на уровне щиколоток.
Наверное, на улице скоро совсем рассветает, а тут так темно, что с трудом можно видеть даже свои руки.
Через час мне приносят еду. Просовываю тарелку через небольшое окошко на двери, из чего я делаю вывод, что в этой комнате заранее планировалось заключить кого-то.
Переваренный овес я жую, не чувствуя вкуса. А дальше – пустота, я даже немного выпадаю из реальности потому что не происходит ровным счетом ничего.
Упираясь затылком в стену, я погружаюсь в легкую дрему, но это состояние такое непрочное, как тонкий лист бумаги. Стоит за дверями появится звукам едва-едва слышных шагов – я очнусь. Знаю, что так и будет, потому что последние годы так и живу – никогда не расслабляюсь полностью.
Наверное, вечером, или, скорее всего, на следующее утро, ко мне приходят. Снова дают разваренную кашу и заставляют переодеться. Я захлопываю дверь прямо перед носом рыжего оболтуса, который со всей серьезностью пытается меня убедить, что ему приказали проследить за тем, как я переодеваюсь.
Какие-то мягкие штаны, облепляющие мои бедра и майка – ничего особенного. Даже выдают новое белье. Мне, в принципе, все равно на одежду.
Рыжий забирает мои старые вещи и уводит меня вниз. Там нас уже ждут другие вояки, тот седой, видимо, их главный, при отсутствии Гидеона Эдвардаса, и еще четверо новых тюремщиков, не тех, что были вчера.
Всех их я хорошо знаю, потому что в то или иное время они жили в нашем поселении, там их семьи. Жены. У некоторых даже дети.
- Это я нашел в ее вещах, - докладывает рыжий седому и потягивает на ладони мою заколку-бабочку, подаренную Димитрием.
Я сцепляю зубы справляясь с раздражением из-за того, что он рылся в моих вещах. И я не уследила.
Главный смотрит на украшение своими грозовыми глазами и вдруг приказывает мне:
- Надень ее, - его голос звучит жестко, и я хорошо знаю таких людей. Пока делаю, что говорит – ему на меня плевать, а если стану спорить – отношение изменится в худшую сторону. Тогда мое пребывание здесь из сносного станет невыносимым.
Я беру заколку и защелкиваю ее на своих волосах. Все равно лишнее внимание я уже привлекла – иначе не оказалась бы здесь.
- Сегодня ты должна будешь показывать иному изображения, - говорит командующий резким тоном, - и постараешься добиться от него реакции.
Мужчина берет у кого-то за собой стопку картонных картинок. На них изображены разные предметы, от домов и зверей, до неба и звезд. Даже Солнце есть, о котором вообще-то иным должно быть хорошо известно, потому что они прилетели из космоса.
- Вы действительно считаете, - я растягиваю слова, - что тому пришельцу три года?
Достаю из стопки изображение зайца – это просто страница, вырванная из детской книжки. Что-то теперь мне не кажется все это таким уж серьезным.
- Будешь делать, как велено, - грубым тоном отрезает пожилой вояка и к картинкам протягивает мне несколько чистых бумажек для заметок.
Будто я педагог, а не пленная, которую бросают к другому чрезвычайно опасному заключенному.
- Вперед, - слышу приказ.
Военные открывают двери и через десять секунд я снова стою в камере пришельца, прижимая к груди стопку бесполезной макулатуры.
Как только створка за спиной закрывается, я выдыхаю даже немного облегченно.
- Да засуньте вы своего зайчика… - бормочу.
Тяжело вздохнув, сажусь на свое прежнее место у стены. Иной вообще не изменился. Ни его одежда, ни цепи. И я по прежнему его не понимаю.
Правда, теперь я приглядываюсь и замечаю еще кое-что – он дышит. Его грудная клетка чуть двигается, как у человека при дыхании.
Я не знаю, день сейчас или ночь, но что-то мне подсказывает, что, как и в прошлый раз, сейчас он тоже не спит.
- Знаю-знаю, ты очень сильно меня ждал, - говорю ему, все равно ж ни черта не понимает, – эти дураки снаружи хотят, чтобы я показывала тебе картинки, но раз уж у них здесь нет камер, а сами они ужас как боятся сюда заходить, то пошли они в задницу, правда?