Уцелевшая для спустившихся с небес (СИ)

Я вижу, как напрягаются его большие, будто канаты, мускулы под тканью скафандра. Вижу, что Брайан попал, потому что на плече у иного кровавая рана. Я не сразу понимаю, что это такое, потому что кровь у него ярко-фиолетового цвета и даже так часть пули застряла в скафандре.
В голове, будто отбиваясь от стен в моей черепной коробке, звенит тревожный голос Мики.
«Иной не пощадит тебя, как только у него получится выбраться из цепей – он нападет»
  
С каким-то странным флегматизмом я отмечаю, что все. Сейчас он оставит на моем лице такие же следы, как у Мики, а потом растерзает. Ведь иные всегда именно так и поступают с людьми.
Когда он делает шаг в мою сторону, я даже почти смиряюсь. Почти. Если бы не дикий страх, пульсирующий в груди.
Я закрываю глаза, готовясь почувствовать боль.
Каждый шаг чудовища, как звук набата, даже несмотря на то, что из моих ушей что-то вытекает. Другие звуки доносятся как из-под толщи воды.
А тогда я слышу вскрик.
Приоткрываю один глаз и вижу, как иной стискивает рукой горло Брайана и поднимает его над землей. Ружье валяется в стороне.
Прожилки на скафандре пришельца светятся фиолетовым. Он как восставший демон. Чудовищный, и странно прекрасный в своей жестокости, как часто бывает с уродствами – почему-то они притягивают людей.
Я не могу отвести взгляд, хотя животный ужас сковывает все мое тело.
Нет, такого не может быть. Сложно привыкнуть к смерти, несмотря на то, что она повсюду. Цепей было столько, что они должны были выдержать.
Сколько же в нем силы? Как долго он притворялся, что беспомощен?
Камеру наполняет звук хруста и Рыжий падает на пол с вывернутой шеей.
Иной расправляет широкие плечи, и поворачивается ко мне.
Я приподнимаюсь и вжимаюсь в стену, голова кружится. Зажимаю рот руками, чтобы не кричать, но отчаянный звук все равно рвется наружу.
Я знаю, что это конец. Думаю, что мое время пришло, даже когда иной подходит ближе, наклоняется и чуть медлит, всматриваясь в мое лицо.
Он поднимает руку и пальцами в перчатке касается моей щеки, распухшей от вчерашнего удара командующего Джека. Стекло на его шлеме светится фиолетовым, но я не вижу даже очертаний лица.
А тогда мужчина просовывает руку под моими коленями, вторую – между стеной и моей спиной.
И подхватывает меня на руки.
- Не бойся, Айна, - его голос звучит завораживающе, когда он прижимает меня к себе, поворачивается и идет к двери. Держит меня без усилий, хоть и ранен.
Не знаю, откуда он узнал мое имя. Да и разве имеет это сейчас хоть какое-то значение?
  
Глава 18
 
Иной освобождает одну руку, невероятным образом продолжая прижимать меня к себе второй, прикладывает ладонь в перчатке к железной двери, постепенно сжимает пальцы и поверхность гнется под его силой, складываясь, как кусок драпированного шелка.
А тогда он отдергивает руку и дверь отлетает в сторону, как содранный занавес.
Я вжимаюсь щекой в его плечо, с ужасом следя за каждым действием пришельца, за всей той силой, бурлящей в каждом его мускуле. Это немыслимо.
При том, что он ранен в плечо.
И вот их комендант Эдвардс собирался когда-нибудь победить?
Мне страшно, но не потому что я знаю – за дверью стоят вооруженные военные, готовые стрелять в нас, а потому что уверена – сейчас мне придется смотреть на кровавое побоище. И в нем жертвами будем не мы с иным.
Если честно, я даже не успеваю следить за скоростью его движений. Секунда, и иной поворачивается спиной к вооруженным охранникам. В тот же миг слышится звук залпа.
Мне кажется, что это ад, голова невыносимо пульсирует, звуки отлетают от стен и возвращаются, чтобы впиться когтями в мои уши. Это больно. Из ушей не перестает течь кровь и скоро внешние звуки становятся все тише и тише, остаются только те, что в моей голове.
Но иной продолжает держать меня. Несмотря пульсирующий звон, из-за которого не могу открыть глаз, и вся сжимаюсь в его руках, я понимаю – он защищает меня.
Ни одна пуля не попадает в мое тело, а в его – вся сотня.
Я не поднимаю век и не расслабляюсь, но чувствую, как воздух обдувает мою кожу, когда иной двигается. И слышу вопли, когда залп заканчивается.
Не хочу открывать глаза, частью своей души не хочу знать, насколько мой спаситель чудовищен, но второй частичкой я ликую.
Даже не из-за того, что уверена в том, что останусь невредимой, а потому что, может, они наконец-то поймут – люди беспомощны перед этой силой. Оружие не поможет, человечество обречено.
Восемь лет назад, когда корабли иных застыли на орбите, было понятно, что не поможет даже ядерный удар – наш взрыв не дотянется, а их мог бы вполне.
Правда, они действовали осторожнее и сейчас я знаю, почему. Иные не хотели вредить планете, наоборот, они собирались спасти свой новый дом от вредителей – людей.
Не важно, поглотило ли их собственную планету чудовищное цунами, еще более древняя космическая цивилизация, или черная дыра, потому что с того момента, как они нашли нашу Землю – мы все были обречены.
Наш мир стал черной дырой – вот истина, и все люди в нее полетели.
С тех пор даже до нашего поселения доносились запахи гари. Большие города, все страны горели. Пожары окутывали целые кварталы, а потом начинались новые. Молнии, электричество, оставшееся без присмотра, даже просто особенно жаркий день – все могло стать причиной пожара, а тушить их было некому.
Я чувствовала этот запах даже в своей канализации и, кажется, могла слышать отчаянные крики людей в своей голове.
Новый мир возрождается только из пепла, и мне семнадцатилетней казалось, что я даже сплю на прахе людей. Потому что весь мир стал прахом.
Почвой для новой цивилизации, не нашей. Мы не могли сопротивляться существам, которые, очень возможно, опережали нас в развитии не менее, чем на тысячи лет.
Белый пепел в небе – люди или часть сгоревшего дома? Никто не знал ответа.
И мне было страшно, а потом я стала понимать, что сгоревшие кости не страшные. Они когда-то были людьми, как и я. Они не хотели умирать, но кто мог сказать, кому лучше: нам или умершим?
Если кто-то говорил, что у него есть ответ, то он врал.
Люди не страшные, в отличие от поработителей, а умершие люди – тем более.
И в тот момент осознания, когда с неба сыпался бело-черный снег, я начала ощущать на теле объятия мамы. И отца. Бабушки, дедушки – всех умерших. Когда я думала об этом, становилось даже легче спать.
Мама и папа хотели, чтобы я жила, но я знала, что присоединюсь к ним когда-то, может, очень скоро, завтра или через неделю. И там, вполне вероятно, мне станет легче, я перестану чувствовать боль и быть одинокой.
И вопреки всему почему-то жила. Вот уже восемь лет.
Может, потому что ощущала, что они так хотели. Такова любовь родителей к своим детям, и, кажется, люди боятся умирать по большей части из-за того, что их родственникам будет больно, даже несмотря на то, что это жестоко.
Потому что я осталась в аду, а они пошли дальше.
Интересно, гордятся ли они мной, если могут наблюдать за нами с неба? Если бы только рай, ад и бог существовали. Будь так, то бог бы нас спас, и земля не стала бы адом.
Что они думают, смотря на меня сейчас, когда иной ставит меня на ноги в коридоре, где не осталось ни одной живой души? Только тела, которые скоро станут безобидными костями.
Пришелец начинает открывать все двери в поисках лестницы, ведущей наверх.
Дверь кабинета командующего Джека открывается, он вываливается в коридор со всей скоростью, на которую способен, хватает меня и приставляет к моему виску холодное дуло пистолета.
  
Вжимает меня в себя, как минуту до того делал иной, только теперь мне мерзко. Его руки немного дрожат, и голос тоже.
- А теперь, ублюдок, - выплевывает Джек, уставившись на иного над моей головой, и их взгляды скрещиваются, - мы с тобой поиграем.
  
Глава 19
 
Звук голоса Джека доносится до меня через звон в ушах, и звучит, как мышиный писк.