Заложник зла (ЛП)

Я похлопываю его ладонью по щеке и уклончиво улыбаюсь. — Увидимся.
— Ты мудак.
Я ухмыляюсь, уже направляясь к другой стороне клуба и своему байку. — Я знаю.
* * *
Уже почти два часа ночи, когда я добираюсь до своей комнаты на ночь и плюхаюсь на удобный матрас. Я заплатил за ночь в простом, но комфортабельном мотеле в центре Лос-Анджелеса. Зная, что Доки будут уже закрыты, когда я приеду в Лос-Анджелес, я планировал отложить свой визит к Линн на завтра. Я позвонил Драгону ранее, чтобы сообщить ему информацию, и мне очень не хотелось говорить ему, что я все еще ищу Джеймисона.
С другой стороны, у меня были улики, которые, как я надеялся, приведут меня к моей добыче. Меня бесило, что я слишком долго отсутствовал в своем отделении, когда эти Ублюдки охотятся за нами, но Гэри — угроза, которую нужно устранить любой ценой.
Я бы предпочел остаться в клубе Лос-Анджелеса. Драгон сказал бы Нитро, что я приду, но я не собирался заходить так рано. Кроме того, я устал, и это место подойдет на сегодня. В нем на удивление большой душ, нет постельных клопов, и кондиционер работает, не издавая ужасных стучащих звуков, которые часто издают старые, подобные системы в таких номерах.
Я не торопился под горячим душем, смывая дорожную пыль и пот дня, и чертовски желая, чтобы я мог потащить Эмму с собой. Я дрочил в душе, плохая замена ее горячей, тугой киске. Я вызвал в воображении тот образ, как она привязана к бильярдному столу, с кляпом во рту, и кончает после нескольких ударов. Струи моей спермы забрызгали кафельную плитку душа, и я пожалел, что вместо этого они не попали на ее ягодицы.
В тот момент, когда образ снова заполняет мой разум, мой член превращается в сталь, прижимаясь к матрасу подо мной.
Черт возьми, блядь. Маленькая воровка превратила меня в мальчика-подростка.
Я плюхаюсь на спину, стиснув зубы. — Это будет долгая ночь.
Предположим, избиение Ленни не помогло. Насилие всегда возбуждает меня.
Сопротивляясь желанию позвонить Пипу и сказать ему, чтобы он принес Эмме свой телефон, я закрываю глаза и сжимаю свой член в кулак, медленно двигаясь по нему. Предэякуляция вытекает из кончика, и я смазываю себя ею, позволяя фантазии, которая уже пустила корни, развернуться в моем сознании.
Перед моим мысленным взором я перевернул ее на живот и раздвинул ее ноги, пропитывая свой член ее соками, скользя им по складкам ее идеальной киски. За исключением того, что мы не в переполненном баре Каспера. Сейчас мы здесь, в этой темной комнате, и я слез с кровати, чтобы встать в изножье матраса, подтягивая ее к краю.
Я шепчу ей на ухо все грязные вещи, которые собираюсь с ней сделать, вещи, о которых я думал неделями, но так и не воплотил в реальность. Она задыхается, и в этом звуке слышен страх, но я не могу пропустить восхитительный оттенок предвкушения в нем.
Когда я тяну ее дальше через кровать, пока ее ноги не свисают с изножья, она начинает сопротивляться мне, бормоча отчаянные мольбы. Я завожу ее руки за спину, прижимая их к пояснице и удерживая неподвижно одной рукой. Ее дыхание быстрое и поверхностное, и она пытается оттолкнуть меня, но я стою между ее ног, удерживая ее бедра своими.
Затем я засовываю ей в рот свою бандану.
Это, должно быть, усиливает ее страх, потому что она пытается отвернуть голову, чтобы выплюнуть ее. Я обхватываю ее голову рукой и заталкиваю ткань внутрь.
— Будь хорошей девочкой, — говорю я ей, — если ты будешь сопротивляться этому, ты только заставишь меня хотеть тебя еще больше.
Она замирает. Ее дыхание быстрое и хриплое, приглушенное кляпом, и мне нравится этот звук.
— Хорошая девочка. Мы с тобой оба знаем, что ты хотела, чтобы я засунул тебе в задницу с самого первого дня. Не выплевывай это. Выплюнь это, и я высеку тебя ремнем так сильно, что ты не сможешь сидеть целый месяц.
Ее тело застывает от шока. Она почти неестественно неподвижна, но ее дыхание хриплое и прерывистое в моих ушах, страх в нем — бальзам против хаоса, который она посмела устроить в моем мире.
  
Я представляю, как нахожу ее нетронутую, сморщенную дырочку и вонзаюсь в нее, наслаждаясь напряженностью, когда ее мышцы сжимаются вокруг меня.
Она хнычет и бьется в моей хватке. Ее крики такие невинные, такие испуганные и страдальческие, но я не смягчаюсь, не проявляю к ней никакого милосердия. Я с рычанием погружаюсь в нее по самую рукоять, убеждаясь, что она чувствует, как я наполняю ее каждым дюймом.
Лежа один в своей постели, я медленно поглаживаю свой член. Несколько движений, и я снова тверд до боли. Я шиплю сквозь зубы, заставляя себя замедлиться и насладиться фантазией.
У меня всегда было живое воображение, и это одновременно и благословение, и проклятие. То же самое, что позволяет мне представить, как я пугаю до чертиков мужчин, которым мне приходится причинять боль, это то же самое, что позволяет мне сейчас представить, как Эмма берет мой член в свою задницу так четко, как будто это происходит в объемном звуке и на экране 4K.
Прямо в этот момент я вижу, как мой член входит и выходит из ее задницы, вижу каждый исчезающий синяк, который желтеют на ее ягодицах от моего ремня. Я чувствую ее шелковистые волосы в своем кулаке, когда я дергаю ее голову вверх, чувствую хрупкость костей в ее запястьях, когда я крепко сжимаю их на пояснице. Каждое сжатие ее мышц вокруг моего бушующего члена сотрясает мое тело, разжигая мои нервы.
— Хорошая девочка. Тебе нравится, когда тебя трахают в задницу, не так ли, Маленькая воровка?
Она издает отчаянный звук, одновременно злой и полный желания, который сводит меня с ума. Беспомощность в этом звуке, приглушенная тряпкой у нее во рту, угрожает уничтожить меня.
Ее бедра трясутся. Ее ноги дрыгаются и дрожат. Она дико дергается, и я раздвигаю ее ноги шире своими. Я выскальзываю из нее, толкаюсь обратно, насаживая ее на свой член, давая ей понять, кто контролирует ситуацию. Она пытается выплюнуть кляп, и я закрываю ей рот, удерживая его. Я сильно шлепаю ее по заднице, и она воет.
— Маленькая гребаная Дикая Кошка, — ворчу я вслух. Я поглаживаю свой член быстрее, тяжело дыша в темной комнате.
Ее боль прекрасна; она совершенна, питая зверя внутри меня. То, что она проникла мне под кожу и в мое сердце, нарушает правила, по которым я должен жить, чтобы быть тем, что нужно моему клубу. Ее жизнь в моей душе идет вразрез с обещанием, которое я дал себе ради MК, что я останусь один, животное, которое живет во тьме. Ее страх, ее страдания — мое спасение. То, что я делаю с ней сейчас, все исправляет, освобождает меня от слабости, которая является моей зависимостью от нее.
— Держи ноги раздвинутыми, — слышу я, как говорю ей, — руки по швам, — я рычу и врываюсь в нее быстрее, не в силах сдерживаться. Ноги Эммы подкашиваются, а руки опускаются по бокам, — вот и все. Расслабь свои мышцы. Возьми то, что я тебе дам.
Я ускоряю свой темп. Как будто это слишком тяжело для нее, она пытается выплюнуть кляп. Я не потерплю ничего из этого. Я хватаю ее за челюсть, не оставляя ей другого выбора, кроме как оставаться с кляпом во рту, и трахаю ее в задницу, как дикарь. Она принадлежит мне, ее тело принадлежит мне, и я позволяю каждому прикосновению напоминать ей об этом. Она кричит, и я зарываюсь глубже.
Ее тело расслабляется, как будто она понимает, что из этого ничего не выйдет.
Мой контроль резко ослабевает. Я рычу и представляю, как яростно беру ее в задницу, пока качаю свой член почти в бешеном темпе. Мои бедра приподнимаются над гребаной кроватью, и когда я представляю, что вонзаюсь в ее милое маленькое тело, они колотятся быстрее.
— О, черт возьми, Иисус Христос.
Теплая сперма струится по моему животу, густыми белыми струями.
Тяжело дыша в полумраке, я вытираюсь салфеткой с тумбочки и проклинаю имя Эммы.
Эта женщина превратила меня в животное, зверя, а не в того, каким я должен быть на охоте. Она превратила меня в животное, которое хочет только одного — зарыться в нее и поглотить ее крики.