Владимир, Сын Волка 3 (СИ)

— Я не позволю этим подонкам и мерзавцам захватить власть и пуститься в кровавое раздолье грабежа и предательства! — выкрикнул Жириновский. — Я защищал Советский Союз в Афганистане, а сейчас защищаю его в Верховном Совете! Вся эта погань, прикрывающаяся демократией — не дайте ей обмануть себя! Это лжецы, воры и предатели, которые лишь ждут нужного времени! Избравшись в Верховный Совет РСФСР, я сделаю так, чтобы нужное им время не настало никогда!
  
Ему пришлось кардинально переосмыслить среднюю фазу своего плана. Ни Директор, ни он, не могли и предположить, что всё сложится именно так, как сложилось сейчас. Ельцин утратил значительную часть популярности, народной поддержки у него почти нет, поэтому в Верховный Совет РСФСР он попасть не может.
Но есть Попов, который сейчас занимается тем, чем должен был заниматься Ельцин — собирает поддержку и баллотируется в нардепы.
Верховный Совет СССР им проигран почти полностью — «бешеные» сейчас обладают лишь 12% мандатов, чего недостаточно даже для того, чтобы хотя бы тормозить законопроекты.
А у «жирондистов» сейчас 42% мандатов, что меньше, чем у «якобинцев», но всё равно очень существенно. Горбачёв вынужден договариваться с Жириновским и учитывать его интересы даже тогда, когда просто формирует повестку через Президиум. Ведь был уже эпизод срыва заседания по причине демонстративного ухода «жирондистов» из зала.
У Жириновского уже есть своя партия — нужно лишь закрепить её юридически, но это невозможно из-за шестой статьи Конституции СССР.
— Проголосуйте за меня — спасите Советский Союз! — выкрикнул Жириновский и демонстративно вытянул, а затем уронил микрофон на сцену.
Он подсмотрел это в памяти Директора — так делали некоторые современные ему исполнители, чтобы подчеркнуть завершение выступления.
Стадион взорвался аплодисментами и воплями.
Сегодняшний рок-концерт, сам по себе, грандиозное событие, потому что масштаб беспрецедентен — никому из советского андеграунда ещё никогда не давали такую огромную площадку.
Жириновский поклонился в четыре стороны, а затем сошёл со сцены.
По дороге он коротко кивнул Виктору Цою и членам группы Кино, уже готовым выйти на сцену.
За Цоем он приглядывает — история пошла другим путём и, по логике вещей, он не должен попасть в аварию 15 августа этого года. И если он, вопреки всем предпосылкам, попадёт в неё, то это будет означать существование судьбы. А Жириновскому важно точно знать, что никакой судьбы нет — в ином случае, любые его действия теряют всяческий смысл…
Впрочем, это привычная для него перестраховка. В Афганистане наступила стабильность, авария на ЧАЭС успешно предотвращена, целая плеяда маньяков нейтрализована очень быстро, на раннем этапе, а это сотни спасённых жизней, Спитакское землетрясение причинило существенно меньше ущерба и погибло кратно меньше людей — всё это личные достижения Владимира. Если бы была некая судьба, она бы вмешалась в ход событий, чтобы сделать всё перечисленное неизбежным.
Никакой предопределённости нет — он уже убедился в этом наверняка, но продолжает наблюдать за окружающим миром, чтобы удостовериться дополнительно.
Уйдя за кулисы, Жириновский достал из кармана брюк сигареты «Ростов» и закурил.
— Владимир Вольфович! — воскликнула подбежавшая к нему девушка лет двадцати.
Одета она как идейная неформалка: крашеные в блонд волосы растопырены так, будто её киношно шарахнуло током, на кожаной косухе металлические шипы, на шее висит цепь с жетоном «МОСКОВСКИЙ МЕТРОПОЛИТЕН», в правой руке она держит кожаную сумочку, точно так же обитую металлической фурнитурой.
— Здравствуйте, — улыбнулся ей Жириновский. — Как вы сюда попали и зачем?
— Дайте автограф! — попросила она и вытащила из сумочки сложенный лист и чёрный фломастер.
Развернув плакат, она продемонстрировала фотографию Владимира в военной форме. Хорошо видны два ордена «Красного Знамени» и…
Тут за кулисы проник ещё один человек — какой-то рыжеволосый мужчина в униформе обслуживающего персонала. Он увидел Владимира, зловеще оскалился и быстро вытащил из кармана револьвер Нагана.
— Сдохни, коммуняка! — выкрикнул он и начал стрелять.
Жириновский успел только оттолкнуть фанатку, которая отлетела на несколько метров и упала, и принял минимум два попадания в грудь. Он устоял на ногах, яростно проревел что-то нечленораздельное и бросился к рыжему.
Тот выпучил глаза в изумлении и потратил на осмысление происходящего слишком много времени, чем воспользовался Жириновский. Он крутанул кисть с револьвером так, что она с хрустом сломалась, а затем нанёс два сокрушительный удара кулаком в грудь покушающемуся.
Рыжий, вопль которого захлебнулся, начал падать, но Владимир не позволил — он шарахнул его по лицу, а затем извлёк револьвер из переломанной кисти.
— А-а-а!!! — завизжала фанатка.
Жириновский обернулся к ней. Она с ужасом смотрела на, наконец-то, упавшего нападающего, находящегося сейчас глубоко в бессознательном состоянии.
Со стороны могло показаться, что он мёртв, но Владимир, несмотря на охватившую его ярость, спровоцированную острой болью, бил умеренно, чтобы точно не прикончить.
— Всё-всё! — поднял руку в успокаивающем жесте Жириновский. — Всё кончилось!
— … но все, что мне нужно — это несколько слов и место для шага вперед! — доносилось со сцены.
— А-а-а!!! — продолжила визжать фанатка.
Жириновский расстегнул пиджак и рубашку. Попадания из Нагана в бронежилет — это очень неприятно, но не так неприятно, как пуля АКМ, пробившая магазины и застрявшая в бронепластине. После того эпизода с сопляком, стрелявшим в него из ржавого АКМ, у него ещё долго на груди был «трафарет» в форме квадрата титановой бронепластины…
Как только началась его заметная политическая карьера, он всегда ходит в бронежилете скрытого ношения. Тридцати слоёв СВМ, то есть, арамидной ткани, недостаточно, чтобы удержать пулю из АК-74 или АКМ, но вполне хватает для остановки пули из Макарова. От патрона ТТ такой бронежилет не защитит, но дальнейшее увеличение количества слоёв ведёт к тому, что броня становится слишком заметной.
— Вы убили его⁈ — выкрикнула фанатка, вперившись испуганным взглядом в лужицу крови, что растеклась под головой рыжего.
— Нет, он живой, — покачал головой Владимир.
— А вы⁈ — уставилась она на бронежилет.
— Я тоже живой, — улыбнулся ей Жириновский, а затем осмотрелся по сторонам. — Что за проходной двор, мать вашу…
То, что его попытаются убрать — он допускал такое развитие событий. Слишком уж он популярен в народе, чтобы это не бросалось в глаза разным личностям с убеждениями.
Наконец, за кулисы примчали двое милиционеров, которые, судя по тому, как у них расширились глаза, обалдели от наблюдаемой картины.
Жириновский, знающий порядок, поднял руки.
— Что здесь происходит⁈ — спросил старший сержант.
— Вот этот вот гражданин предпринял попытку напасть на меня, — ответил Владимир спокойным тоном. — Попытка, как видите, неудачная. Не хочу вмешиваться в вашу работу, но лучше заняться им — у него сломана кисть правой руки, а ещё я отбил ему требуху и, кажется, сломал нос.
— Сержант, вызывай подкрепление, — приказал старший сержант. — А вы двое — ни с места и держать руки на виду. Мы во всём разберёмся.
*СССР, РСФСР, город Москва, во дворе дома Жириновского, 26 февраля 1990 года*
— Ладно, — с тяжёлым вздохом произнёс Владимир, бросая бычок в урну. — Спрашивай, но быстро.
— Уже установлена личность нападавшего? — спросил Николай Давыдов, журналист «Известий».
  
— В милицию обращайся с этим вопросом, — усмехнулся Жириновский. — Меня в подробности не посвящают — я такой же гражданин, как и ты.
— Но у вас ведь есть версии? — спросил Давыдов.
— Да какие у меня могут быть версии, если я знаю столько же, сколько и ты⁈ — нахмурился Владимир. — Я не знаю подробностей, потому что милиция не рассказывает мне ничего о ходе расследования.