Охотники за душами (СИ)
– Но как это может быть скучно? В смысле – да это же потрясающе! – Я искренне обнимаю подругу в ответ. – Спасибо за приглашение, я просто в восторге.
Мэи закатывает глаза и хихикает:
– Неудивительно, что мои родители тебя так обожают! Если ты будешь продолжать в том же духе, как бы им не захотелось поменяться детьми с твоими!
Я удивленно щурюсь:
– Погоди, тебе правда совсем-совсем не интересно на этой выставке?
Мэи безразлично пожимает плечами:
– Слушай, в этом нашем доме годами копится куча всякого старья. Я его каждый день могу разглядывать, если захочется. И, честно, я не понимаю, почему люди носятся с подобной ерундой.
– Мэи, да твои родители – настоящие, не выдуманные Индиана Джонс и Лара Крофт! Они же весь мир объехали в поисках утраченных артефактов, а сегодня готовы показать людям свою частную коллекцию! Ничего удивительного, что все с этим, как ты выразилась, носятся.
– Ну, ты-то уж точно носишься как с писаной торбой, – усмехается Мэи. – Но знаешь, все это не кажется таким уж восхитительным, когда родителей никогда нет дома.
– Извини, – я примирительно сжимаю ее руку. – Я и забыла, как это все травмировало тебя и твоего брата.
– Ничего, мы выжили, – Мэи изображает веселую улыбку. – Мы с Ли отлично знаем, что для родителей мы вторые по важности после золотой лихорадки. Мы давно уже с этим смирились, и…
– О, Дженна! Как я рада тебя видеть, – слышится голос матери Мэи. Она уже шагает мне навстречу через вестибюль, одетая в элегантное бордовое платье, с бокалом шампанского в руке. – Замечательно, что ты смогла выбраться к нам.
При виде матери Мэи расправляет плечи. Хотя на древности ей и наплевать, во всех остальных отношениях она очень похожа на маму: такая же красивая, с черными блестящими волосами, прямыми, как дождь, золотисто-карими глазами, высокими скулами и безупречной фигурой.
– Что вы, миссис Харрингтон, я бы ни за какие сокровища не упустила такую возможность, – честно отзываюсь я, улыбаясь хозяйке дома.
– Лин, как ты думаешь, может быть, Дженна – наша дочь, утраченная во младенчестве? – шутит отец Мэи, вырастая рядом со мной как из-под земли. Глаза его весело блестят. Высокий широкоплечий мужчина с челюстью, как у боксера, одетый вместо смокинга в дорожный костюм цвета хаки, он выглядит воплощением английского исследователя, соскочившим прямиком с киноэкрана.
– Вот, я же говорила, – преувеличенно трагически шепчет Мэи, закатывая глаза. – Они бы меня на тебя променяли, глазом не моргнув!
– Baˇ obèi, ты всегда будешь нашим главным сокровищем, – примирительно говорит ей мама, расслышав ее слова. – Ладно, я думаю, Дженна сейчас просто сгорает от нетерпения посмотреть на наши последние находки, а мы ее забалтываем. Дорогая, устрой ей подробную большую экскурсию, хорошо? И да, скажи своему брату, что его друзьям не обязательно толпиться у входа, они могут заходить и чувствовать себя как дома.
Мэи отвечает матери вежливым кивком и ведет меня в первый зал, где выставлена потрясающая коллекция артефактов Среднего Востока. Пока Мэи пишет на телефоне сообщение брату, я рассматриваю первый экспонат: четырехтысячелетнюю персидскую вазу.
– Скажи-ка, ты просто старалась быть вежливой с моими родителями – или ты правда в восторге от всего этого? – спрашивает Мэи, оторвавшись от телефона.
– Еще бы не в восторге, – искренне отвечаю я, внимательно изучая сложный голубой орнамент по краю вазы. – Ты же знаешь, я всегда любила и люблю историю.
Мэи склоняет голову к плечу, критически рассматривая вазу, словно ищет, чем тут можно впечатлиться.
– Слушай, но она же такая скучная. Это все просто… просто прошлое.
– Я ощущаю историю иначе, – возражаю я, переходя к стеклянной витрине, где выставлена египетская каменная табличка.
– Мне не понять, – вздыхает Мэи. – Кстати, ты голодная?
Я на миг отрываюсь от строчек иероглифов, чтобы ответить:
– Да нет, не особо.
– Ну ладно, а вот мне нужно чем-то себя развлечь, – Мэи решительно заталкивает телефон в карман. – Тогда ты пока здесь позависай, а я пойду перехвачу что-нибудь вкусненькое – и для тебя тоже.
Мэи быстро удаляется в сторону шведского стола как раз в тот миг, когда из прихожей появляется компания друзей ее брата Ли. Они первым делом направляются к буфету – тарталетки явно интересуют их больше, чем выставка. Я снова возвращаюсь к изучению египетской таблички – и вдруг снова словно бы слышится далекий бой барабанов. Их ритм завораживает, почти что погружает в транс. Сперва я подумала, что это диджей поставил новую запись, но потом понимаю, что музыка исходит из противоположного конца коридора. Чрезвычайно заинтригованная, я разворачиваюсь в сторону звука, следую за ним – и он приводит меня в следующее помещение… в его дальний конец… И только там барабанный бой резко умолкает.
Вот же странно! Я оглядываюсь, силясь отыскать источник звука. Эта комната слабо освещена, подсвечены только стеклянные витрины с экспонатами. Вдалеке светится дверной проем в вестибюль, полный шумными оживленными гостями, а здесь совершенно пусто – это самое дальнее от входа помещение. Однако же оно наполнено совершенно удивительными сокровищами из Южной Америки. Я завороженно рассматриваю ближайший ко мне экспонат – глиняную фигурку беременной женщины. Рядом с ней на витрине – ацтекская ритуальная маска, инкрустированная бирюзой и перламутром, а третий экспонат – я невольно отшатываюсь от отвращения – высохшая мумифицированная человеческая голова. А потом я замечаю маленькую отдельную витрину, в которой выставлен единственный артефакт: нефритовый искривленный нож. Длины в нем дюймов шесть, и камень настолько прекрасен, что словно бы светится в полумраке.
По неизвестной причине я не могу оторвать от него глаз. Как же он красив… На рукояти – сложная резьба, изображающая… да, в самом деле – переплетенные фигуры ягуара и человека. Вопреки моей воле, пальцы мои тянутся к замку стеклянной витрины – и с огромным изумлением я обнаруживаю, что она не заперта. Откинув крышку, я снова слышу далекий бой барабанов – и думаю, что это, должно быть, шум из вестибюля, но нет, нет, тут совершенно другой ритм, причем прерывистый – словно музыка доносится сквозь сломанную колонку. За барабанным ритмом слышатся еще какие-то звуки – вроде бы девичий крик, потом снова барабаны, а на заднем фоне… Что это? Неужели раскаты грома?
Моя дрожащая рука сама собой тянется к ножу. Его кривое лезвие кажется язычком зеленого пламени. Комната вокруг подергивается туманом, словно бы отступает, барабанный бой в ушах все громче, ноздри тревожит какой-то резкий запах… Конечно же, горелые волосы… Пальцы зависают в паре миллиметров от рукояти, когда вдруг…
– На твоем месте я бы не трогал эту штуку.
Я резко разворачиваюсь, мир вокруг обретает прежнюю четкость. Звуки из вестибюля снова становятся отчетливыми. На пороге комнаты стоит высокий парень в сером худи и облегающих джинсах и сверлит меня внимательным взглядом.
С чувством крайней неловкости, словно меня поймали на воровстве, я отшатываюсь от витрины.
При виде моего виноватого лица парень усмехается:
– Да не парься. Я никому не скажу. – С этими словами он закрывает за собой дверь и подходит ближе. – Но правда же, лучше просто так не играться с ножами, особенно с древними и бесценными.
– Бесценными?
– Ну да, – кивает он. – Эта штуковина родом из Гватемалы. Церемониальный кинжал, ему приблизительно четыре тысячи лет.
Я изумленно смотрю на нож. Он так хорошо сохранился, скажи кто, что он изготовлен только вчера, – я бы не удивилась.
– А для каких он церемоний?
– Для человеческих жертвоприношений.
Глаза мои сами собой расширяются, по телу пробегает дрожь – как говорится, «гусь только что прошелся по моей могиле». Я подозрительно сощуриваюсь на парня:
– Ты меня разыгрываешь.
Тот только плечами пожимает:
– Хочешь – верь, хочешь – не верь. Но можешь заодно почитать табличку, – он указывает на информационную панель на стене над витриной. И подходит еще на шаг ближе: – Тебя как зовут?