Выживала (СИ)

— Ну и хорошо, сейчас я деда-то крикну! — сказала женщина и посмотрела на корзины, полные грибов: — Ничё себе! Много вы набрали! В Малу Таборну ходили?
— В Малу Таборну! — подтвердила мама. — Прошатались там, устали, но зато с грибами.
Через 2 минуты из дома вышел мужик лет 45, с крупными выразительными чертами лица, в ситцевой рубахе и трико. Седые волосы вихрами кудрявились на голове, словно у какого артиста. Мужик был заспанный: похоже, решил вздремнуть после возни в огороде и со скотиной.
  
— А я услышал, как Злой гавкает, поднялся, смотрю: вы. Ух ты, какие люди! — обрадовался мужик и показал на летнюю кухню. — Заходите, давайте! Сейчас обедом вас накормим! Потом и поедете до дому. Мы сегодня борщ варили со свиным мясом! Ещё горячий стоит! Но если хотите, так на печке подогреете в чашках. А ещё бутылочка есть. Отметим!
Выживала зашёл на летнюю кухню и огляделся. Посреди неё стояла кирпичная печка из той породы, что называют "немецкими". От печки вверх шла железная труба на 108. Примерно такая же печь стояла и у них дома, в бараке. Отличие было только в том, что эта печка не имела ходов и от неё железная труба шла напрямую вверх, на крышу. Печка, стоявшая в бараке, имела несколько ходов в массивном корпусе опечья, для отапливания квартиры.
Тут же, в летней кухне, стояли большой длинный стол, перед ним скамейка и две табуретки, крытые какими-то кошмами. На столе большая пятилитровая кастрюля, источающая приятный запах. В хлебнице нарезанный хлеб, накрытый тряпкой от мухоты, которая, привлечённая запахом еды, присутствовала тут в несметных количествах.
— Давай, Андрон, и сами пообедаем, — предложила женщина. — Давно уже завтракали.
— Конечно, Нинуля! — согласился мужик, сходил в дом и принёс запотевшую бутылку «Русской» и трёхлитровую запотевшую банку кваса. Не спрашивая никого, будет кто или нет, зубом скусил жестяную пробку и налил по 50 граммов в гранёные стопки.
— А тебе вот! — Андрон подмигнул Выживале и налил в стакан ароматный, пахнувший хлебом, квас из банки.
Хозяйка налила каждому в большую железную чашку красного борща, принесла банку домашней сметаны и банку молока, поставив их на стол. Нарезала хлеба, положив его в пластиковую розетку. Дед почистил две луковицы, разрезал их на четыре части и положил в небольшую чашечку. В большой чашке отдельно лежат свиные рёбра, кости, куски мяса. В чашку налили домашней сметаны для заправки борща. В двухлитровой банке утрешнее молоко, если кто захочет.
— Ешьте! — сказала женщина. — Чем богаты, тем и рады.
Выживала осторожно попробовал борщ алюминиевой ложкой. Калорий в нём: мама не горюй. В борще по-деревенски много мяса, жирной свинины, да по идее, это и было одно мясо с некоторым количеством овощей. Всё бы хорошо, однако из-за этого на поверхности плавал сплошной слой жира, чего Выживала никогда не любил. Однако есть пришлось, отказывать было неловко. Да и борщ вкуснейший: в готовке хозяйка явно знала толк.
После рюмашки и вкусной обильной еды взрослые разговорились. Сначала говорили о Выживале, который находился здесь же и, что называется, грел уши, внимательно слушая взрослые разговоры.
— Сколько лет-то вашему уже? — с интересом спросил Андрон, глядя на Выживалу. — Крепенький он у вас. В спорт можно отдать.
— Пять лет. Скоро, аккурат в начале ноября шесть лет будет, — ответила мама, сидевшая рядом с Выживалой и гладившая его по голове. — Седьмого ноября у него день рождения. Прям в праздник!
— Столько же сколько и тёзке, — усмехнулся Андрон. — С Соловьёвыми-то видитесь? Сыну-то у них тоже 5 лет, ровесники. Съездили бы в гости, пацаны хоть поигрались бы. А то так знаться не будут... Вырастут, друг другу морды набьют, и знать не будут, что родня.
— Да не видимся мы, — с лёгкой досадой ответила мама. — Когда нам видеться-то? Я неделю в рейсе, потом неделю отдыхаю, а то и даже недели нету, дня три-четыре, потом опять уезжаю. Могу приехать посреди недели, Гриша работает, потом он отдыхает, я уезжаю в рейс. Так и живём. Они хоть и в городе, а тоже где-то на окраине... И тоже работают.
— Нехорошо это, не по-людски... — укоризненно покачал головой Андрон. — Вас здесь мало, красноярских, могли бы дружить.
Выживала, естественно, из разговоров взрослых ничего не понял, лишь только то, что в городе живут какие-то Соловьёвы, которые приходятся его родителям родственниками, и при этом у них есть сын, его ровесник, и его тоже звать Жека.
...В летней кухне сидеть было жарко, и взрослые всё-таки решили пройти в дом. Однако и в доме печка была натоплена, да ещё и окна закрыты. Это в городе, обладающем центральным отоплением, можно открыть окно на проветривание, в деревнях окна почти никогда не открывали: протопить дом и нагнать в него тепло стоило расхода угля и дров, и не для того их жгли, чтобы потом выпускать тепло и живые деньги в открытые окна. Если жарко — иди на улицу или на веранду, пробздись, проветрись — так рассуждали деревенские жители.
В доме обстановка была очень и очень спартанская, пожалуй, даже ещё беднее, чем в семье Выживалы. Да и сам дом был странный: для того чтобы пройти в него, нужно было войти в дверь, подняться по крыльцу на целых пять ступеней, и только потом уже ступить на уровень пола веранды. Под верандой был обширный курятник.
Из первой веранды, где разувались и хранили всякие мелочи, дверь вела во вторую веранду, где стоял холодильник и какая-то старая самодельная мебель. Полки со всякой всячиной, стол, тумбочки, на них два эмалированных ведра с водой. Груда больших кабачков на полу, несколько растрескавшихся кочанов капусты: похоже, хозяйка готовилась делать какие-то закрутки.
Из второй веранды дверь, обитая старой кошмой, вела в небольшое помещение, в котором громко говорило радио-говорунок, который был постоянным развлекательным центром советского человека. В помещении стояла тумбочка, на стенах висели полочки с припасами, в углу стоял еще один холодильник.
Влево через проём видно кухню. К стене слева прибит рукомойник, с помойным ведром под ним, рядом тумбочка с двумя вёдрами, накрытыми крышкой, поодаль на стене сушилка для тарелок, у окна кухонный стол, чуть поодаль от него печь. Из кухни несло теплом, у печки на кошме спал толстый рыжий кот, сонно посмотревший на вошедших круглыми зелёными глазами.
Прямо проход вёл в жилые помещения, в зал, котором стояла железная кровать, круглый стол с несколькими табуретками, большой платяной шкаф и тумбочка с чёрно-белым телевизором. Вот и всё. Чем богаты, тем и рады. Живи, не хочу!
Слева располагалась крошечная спаленка, в которую входили только железная кровать, тумбочка и два стула. 
В зале тепло, даже жарко. В настежь открытой железной духовке, на поддоне, сушатся наколоченные семечки, источающие приятный запах. На шкафу на газетах, рассыпан нарезанный укроп, который сушили на зиму. 
Родители с Выживалой, как были в уличной одежде, сели на кровать, Андрон расположился на табуретке у стола. Разговоры были одни и те же: кто как живёт, кто как собирается жить, о родственниках, о делах. Сам Андрон, насколько Выживала понял, работал в совхозе слесарем по ремонту сельскохозяйственного оборудования.
— Но иногда ещё электриком могу! — заявил Андрон. — И ещё много чего могу. Хоть сейчас пастухом могу пойти, ездить на кобыле я умею.
Посидев минут 20, родители увидели, что надо идти на электричку, а идти, насколько Выживала понял, было порядочно.
— Ну ладно, земели, не теряйтесь, — заявил Андрон. — Ты, Гришка, в ноябре как-нибудь приезжай, в числах в двадцатых, когда уже холодно будет, в выходной день, будем свинок колоть. Себе мясо возьмёшь.
  
— Понял, дядя Андрон, — согласился батя и крепко пожал руку свояку. — Ладно, здоров будь, пошли мы, пора уже.
— Сейчас я цепь придержу, чтобы Злой не покусал! — пообещал Андрон, встав с табурета.
Едва только хозяин вышел на улицу, злющий кобель, до этого не хотевший пускать Выживалу с семьёй на территорию усадьбы, жалобно заскулил и, поджав хвост, побежал, сел в будку, свернулся там калачиком и высунул нос наружу, подозрительно наблюдая за окружающей обстановкой и за незнакомцами, которых почему-то не опасается хозяин.