Патриот. Смута. Том 9 (СИ)
Бойцы кивали.
Вышел. У входа в терем творилась некоторая суета. Люди прибывали, выезжали. Все же в процессе штурма у нас произошло некоторое смешение сотен. Две должны остаться здесь. Точнее — одна, как охрана. Пленных много, дел много, да еще обустройство лагеря для армии нужно. А вторая — это дозоры.
Как раз двое сотников подошли, замерли.
Я еще раз, потратив пару минут на каждого, проговорил, пояснил задачи. Они стояли, кивали, вроде бы все понимали. Указал на важность сохранности княжны и документов. На то, что часть пленных может быть опасна, часть, наоборот — попали сюда по стечению обстоятельств. Смута, надо кому-то служить. Вот и вписываются люди служилые во всякие авантюры, ради краюхи хлеба. А если она еще с маслом и капусткой, то уже совсем отлично.
А поскольку места для заключения всех схваченных мало, предложил начать с допросов и суда. Войско придет нескоро, поэтому с лагерем торопиться конечно надо, но не так чтобы первостепенно.
Про разведку тоже проговорили.
Все делегировал и вроде бы более или менее был спокоен. Но, будь здесь Яков или кто-то из моей старой гвардии, я бы оставлял Хвили с большей уверенностью. А так — слишком большая ответственность на двух сотниках лежит. А как бывает в армии и на войне, зачастую. Побеждает тот, кто сделает меньше ошибок. Ошибки — естественный момент войны. Люди, кадры, туман войны, непонимание и еще сотни факторов вызывают проблемы.
Но, вроде бы люди остаются толковые, должны справиться. Да и я сам тут, недалеко. Если что-то не так пойдет, через вестовых скорректировать можно. Главное, чтобы обошлось без смертоубийств и пожаров. А это напрямую зависит от охраны.
Распрощался, спустился. Проверил крепления седла своего верного скакуна, осмотрел оружие. Все же без Ваньки этим занимались мои телохранители и еще пара человек из сотни Якова. Но все же, хотя и была охрана, могли случиться эксцессы. Береженого Бог бережет. Здесь мы в опасном месте, где все может сулить беду. Вроде бы дом родной моего рецепиента, а смотрю я со своей стороны, своего опыта — сущая бандитская малина какая-то. Тренировочный лагерь террористов, ей-богу. А местные крестьяне загнанные, забитые и угнетенные, впахивающие на то, чтобы все это содержать.
И как не смешно, прямо под боком у Шуйского, что в Москве сидит.
Истинно говорят: хочешь что-то спрятать, прячь на самом видном месте. Тракт, Москва, а здесь готовят лиходеев для всей страны.
Минутный осмотр показал, что все хорошо. Взлетел в седло, махнул рукой.
Мои телохранители тоже уже были здесь и хмуро выглядевший Буйносов-Ростовский на коня посаженный. Одет все также богато, не связан, только оружия при нем нет.
— Воевода, Игорь Васильевич, я пленник? — Проговорил он. Видно было, что не выспался этот человек, а привык к комфортной, а далеко не походной жизни. Все же придворный чин, а не походный человек он был.
— Не совсем. — Улыбнулся я ему. — Но, это мы по дороге как раз и обсудим.
Кравчий Шуйского еще больше осунулся.
Выехали мы со двора. Восходящее солнце, что за Москвой-рекой, за столицей, показало первые свои лучи и осветило мир, слепило. Повернули вниз с холма. И здесь я увидел у старого кряжистого дуба нескольких служилых людей и приличную такую толпу.
Точно, у нас же здесь казнь.
Ниже холма, у околицы деревушки собралось мое, зашедшее сюда воинство. Несколько сотен, не так чтобы много. Чуть меньше половины я оставил здесь, а большая часть, взятая в этот лихой рывок еще ночью, ушла к переправе с Чершенским и успешно ее взяла.
Махнул рукой, чтобы сопровождающие меня двигались дальше вниз, становились во главе, в авангарде походных колонн.
Сам с телохранителями остановился. Все же последнее слово даже такой упырь, как Фома Кремень, должен сказать. Имеет право.
Двое бойцов деловито накидывали веревку. Еще один проверял связанную петлю. Несколько удерживали толпу, а собралось здесь человек пятьдесят, и люди, косясь на моих бойцов, все тянулись от своих домишек, поднимались по дороге, ведущей от селения к поместью, становились около дуба, где вот-вот свершится казнь.
У самого ствола стоял со связанными руками Фома. Лицо злое, зубы скалил на всех. Даже связанный, он вызывал страх у собравшихся крестьян. Еще бы, скольких из них он бил, скольких насильничал. А у некоторых, скорее всего, забрал жизни родных и близких. Но через страх смотрели они на него, и злость виделась во взглядах. Гнев праведный копился. Это не радость, нет. Не было здесь какого-то ликования. Все же человека на смерть сейчас отправляли. Хоть и зверя в шкуре людской. Больше понимание того, что наконец-то правосудие свершилось.
Стояли мужики, шапки мяли. Кто-то крестился. Женщины взгляд не опускали, смотрели.
— Что, пришли все посмотреть, как в петле болтаться Кремень будет. — Прошипел он.
— Молчи. — Боец мой толкнул этого упыря, добавил. — А то в зубы дам.
— Были бы руки свободны… Всех бы вас… Щеня… Чернь… Грязь…
— Стой! — Я выкрикнул, останавливая своих людей.
Миг, и перед смертью Фома получил бы за свои слова таких подарков, что плевался бы кровью.
Люди, поняв кто приехал, расступились. Стояли, перешептывались. Слышал я имя свое.
— Игорь… Игорь Васильевич — Говорили в толпе.
— А, пришел… — Ощерился Фома. — Неужто сам петельку затянешь, а? Сам на себя ты не похож. Игорь.
Смотрел пристально, но мое внимание привлек другой человек.
Вышел вперед на полшага, тот самый старик, что где-то час назад к воротам приходил. Поклонился низко, в землю.
— Игорь Васильевич. Спасибо тебе за… За… Все. Только… — Он разогнулся, шапку мял. — Не прогневается ли князь? Мы же люди его.
— Иван Федорович? — Я улыбнулся старику. — Так случилось, старик, что были его, а теперь… — Выдержал паузу, подумал немного. Ну а что. Да черт с ним. — Были его, а теперь мои.
Удивление в глазах старика было огромным.
— Так что, умер господин, хозяин наш? — Перекрестился дед Егор. — Господь милосердный, сохрани душу его.
Чудно. Он их голодом морил, угнетал, человека лютого над ними поставил, который просто так мог и ударить и что угодно сделать. А все равно, молятся за него, уважают, чтут. Непостижима душа русского крестьянина.
— Нет пока, дед Егор. Но… Дел он много сотворил злодейских. Разбойник он, князь ваш.
— Все знаем, Игорь Васильевич. Но наш же. А что, царь его… Осудил?
— Пока нет. Да и есть ли царь?
— А… Василий же, Шуйский, как же?
— Старик. Мы в Москву идем, Собор Земский собирать. Царя будем выбирать. — Улыбнулся ему. — Смуте конец положим и жизнь-то ваша, да и наша. Всех людей наладится.
— Господь милостивый. Игорь Васильевич, вы ли это. — Он вновь в землю поклонился. — Смотрю, лицо-то, а не узнать. Такие речи. Смуте конец. Это же чудо.
Люди за спиной его все слышали, шептались все громче.
— Ну что, народ Хвилевский! — Я голос повысил. — Стоит пред вами человек. — Махнул рукой в сторону Фомы. — Говорят зла много сотворил. Разбойников учил, в заговорах и измене повинен. Людей убивал, мучил, творил непотребства всякие.
Люди переглядывались, молчали.
— А, не тяни, Игорюшка. — Прошипел злобно Кремень. — Затягивай петлю и вся недолга.
Я пропустил слова его мимо ушей. Все по закону, должно быть, по справедливости и по суду.
— Ну что скажете. Не робейте. Не будет вам за это ничего. Правда, она в конце концов, одолевает ложь. Добрый он человек или разбойник? А⁈
— Убийца. — Проговорила тихо, стоящая за спиной деда Егора, женщина непонятно возраста. Ей могло быть и тридцать, и пятьдесят. Не щадила жизнь крестьянская людей в те времена. Меняла быстро. От юности до старости очень уж очень короткий промежуток был.
Дернулась она, увидел слезы на глазах накатывающие. Повторила.
— Убийца, мужа моего по зиме плетью забил.
— Злодей. — Мужик средних лет тряхнул кулаком. — Дочерей моих… Ух… Была бы моя воля…
Люди выкрикивали обвинения, а Фома стоял, кривился, улыбался. Пару минут все это длилось, потом я руку вскинул.