Патриот. Смута. Том 9 (СИ)

— Так вот. Я о чем. — Продолжил Романов. — Не верю я, что сына моего всерьез рассматривать будут, как кандидатуру. Да, он молод, но и ты не стар. Лет на пять его всего превосходишь, если не ошибаюсь.
Я кивнул. Черт знает сколько мне на самом деле лет, телу моему, но да — молодой. Вряд ли больше двадцати. А Филарет продолжал.
— Восток, Сибирь, Касимов там всякий, Нижний Новгород, Астрахань, Казань, они… Они, коли в Москве царь будет, его и примут. А видя твои достоинства и возможности — уж точно. Не могут не принять. Новгород и весь север. А куда им деваться-то? Кто их от шведа оборонит, коли не ты? А? Вон как Якоба этого, Понтуса в бараний рог согнул сегодня, запугал. Я уж было поверил…
  
Он посмотрел на меня, чуть побледнел, увидел в глазах решимость. Понял, что не шутил я не на миг говоря, что конец всем этим шведам устрою, да такой, что кровью они умоются все. Коли к нам с войной пришли — только так, никак иначе.
— Поверил, стало быть… — Голос его дрогнул.
Суть дискуссии уходила.
— Хочешь сказать, отец, что решено все и я, вроде бы как и не избранный, но уже как бы и царь, так?
Тут не знаешь, то ли смеяться, то ли ругаться. Но смысл-то в словах Романова был. Он хорошо знал политическую ситуацию в стране, знал про боярские кланы все, что они могут, а также что захотят получить. Чем готовы жертвовать и к чему стремиться.
— Ты не гневись, Игорь Васильевич. — Продолжал он. — Знаю, тебя это злит сильно. Но да, так считаю, да и войско все считает. Ну сам посуди, а кого еще? Сына моего, нет, не дам. Его войско разорвет. Я кровь свою на растерзание не дам. Ты прости, но кандидатуру не выставлю. Владислав и Карл нам неугодны, иноземцы они. Нашему войску за них не стоять. А мы сила. Коли верх возьмем, то слово наше сильнее всего будет.
Наше… Ага. Так-то оно так, но вроде бы ты сам говоришь, Филарет, что царь я. То есть слово, войско и Русь — моя. А говоришь, наша. Интересно.
— Так и есть. — Проговорил холодно.
— Ну а кого еще? Кого-то из бояр? Было уже, видели и Годунова, человека к царю приближенного и Шуйского. — Он перекрестился. — Прости господи. Замени его на Голицына какого-то из братьев, Мстиславского того же, или Трубецкого. Что изменится-то?
Только хуже будет, старики они все. Каждый новый Смуту только усилит. Дмитрий Шуйский еще в теории как-то мог представлять угрозу. Поэтому и убрали его. А эти — нет.
— Думаю ничего. — Проговорил лаконично. Добавил, чтобы понять, что по этому поводу думает собеседник. — Но жизнь переменчива. Я могу погибнуть ночью, завтра, через неделю. Как ты сам говоришь, отец, меня могут отравить.
Про себя еще подумал, что всякое может случиться. И тогда ход истории пойдет, скорее всего, более близко к тому, что знал я из исторической литературы и учебников.
— Так вот, Игорь Васильевич. — Он наконец-то перешел к сути. — Вижу, костяк ты собираешь вокруг себя. Понять хочу, а что с местами-то будет? Системой этой же, пропитано все… — Пока говорил, начинал он чуть медленнее слова произносить, потому что видел в глазах моих нарастающую злость. — Пропитано оно все системой этой. Это часть жизни нашей. А подле тебя люди отличные, но кто они? Григорий, Серафим, Яков. — Перекрестился, произнес второпях. — Господь, даруй ему избавление от ран его и скорейшее выздоровление. — Тренко, Филка… Казаков много тоже. Эти люди, они… Ты не гневись, господарь, дослушай.
Видел он, что готов я ему высказать все о том, что думаю.
— Это не я говорю. Это обычай старый, который ты ломаешь об колено волей своей. Но обычаи они упертые. Боюсь я, как бы тебя они не сломали. Нам царь надолго нужен, на десятилетия. Такой как ты сильный, достойный, решительный. Но опасения есть.
— Все сказал?
Романов помялся, кивнул как-то неуверенно. Вроде бы он человек крепкий сильный, а мнется как-то. Неужто опасается так меня. Чувствует что-то, некую дьявольщину за спиной моей ощущает может. Слухи-то ходят разные. Вот и зашел с болезненной темы про эти чертовы места.
— Филарет. Вот скажи, если человек в бою другого одолел, кому почет?
— Стало быть, победителю.
— А если десять на десять бились, то кому из победившего десятка?
— Так… кто управлял, выходит.
— А если в тяжелое время человек княжеских кровей оступился, струсил, не решился, а холоп какой взял и за собой людей повел, то что?
— Господарь, это же…
Я слушать не стал, перебил.
— Рода боярские всю страну к Смуте подвели. Все что есть, ты же сам мне говорил там, в монастыре. Все это происходящее имеет корни в заговорах и действиях еще против Ивана Великого. А то и глубже. Может и против Василия, который как получается, мне прямой предок.
— Говорил. Здесь не отказываюсь.
— А раз так, то что в местнических книгах указано должно быть?
— Справедливо, Игорь Васильевич.
— А раз справедливо, то что выходит? Какой в них толк тогда? Все клялись Дмитрию, что на Мнишек женился. Кто он был, я не знаю…
Здесь действительно сложно было. Даже историки моего времени закладывали же некую сотую долю процента на то, что первый Лжедмитрий действительно мог быть тем самым царевичем Дмитрием либо выжившим, либо как-то подмененным. Сомнительно, но малая толика шанса в этом была.
— Так вот, я продолжил после паузы. Все ему присягнули, а потом какие-то люди его раз… И что? Филарет, отец, батюшка Романов, они же убили его, Шуйские. И что? Где праведный гнев? Царя убили. Видано ли? От присяги отвернулись. Есть про это в местнических книгах? Нет.
— Государь… — Не выдержал, начал говорить святой отец.
Я руку поднял, остановил его.
— Отец. Я понимаю все. Я понимаю, что сотни, тысячи людей будут недовольны. Я понимаю, что элита, как не крути, это не казаки, не холопы, это те, кто с детских лет учится делу военному, грамоте, интригам… Да, чего уж там, доносы писать уметь надо. Склад ума толковый должен быть. И сразу все это победить нельзя никак. Невозможно. Работать и служить некому будет, если всех убрать. Понимаю. Но, отец Филарет. Смута показала, что все это местничество… — Я сделал паузу и злобно проговорил, смотря ему прямо в глаза. — Дерьмо полное в массе своей.
Недаром твой же внук все эти книги сожжет чуть больше, чем через полвека. А я постараюсь раньше. Я Смуту пресеку быстрее. Людей соберу вокруг себя. Да уже собрал. И весь этот отвратный пережиток какого-то дремучего средневековья уничтожу.
Появилось при Алексее Михайловиче Соборное Уложение, вот и мне его создавать. Только как-то иначе.
Но об этом я мыслить буду позднее. Пока задачи иные.
— Отец, ты не торопись. Пока у нас кремль не взят. Стоим мы, без малого в сотне верст от него. А ты мне уже про то, что потом будет. — Усмехнулся недобро. — Так скажу. Дай бог к зиме, к Рождеству собрать Земский Собор. А до этого, если бог даст, и удача на нашей стороне будет, выбить ляхов и шведов к чертям собачьим с земли нашей. Разбойников переловить, хотя бы самых крупных. Лисовского и его упырей. И прочих, таких как он. Осудить, казнить, сослать. А потом поглядим что станет и из чего страну строить будем.
Он стоял, сокрушался, произнес.
— Планы твои страшат меня, Игорь Васильевич. Как бы после Смуты вторая не началась.
— Что, увидел, как с боярской сотней сегодня на поле дело было?
Он кивнул.
— Видел и слышал, что про это говорят. Разное слышал. Я-то поэтому и…
— Так нельзя. — Прервал его. — Сотника сошлю. Сейчас вестового отправлю. У Серафима знаменосцем служить будет. В пехоте, с холопами бывшими. Но. — Смотрел на него, взглядом буравил. — Ты пойми, как прежде тоже нельзя. Менять надо все.
  
— Не дадут…
— Кто? Бояре? Тяжело будет, но думаю, справлюсь.
Он вздохнул, покачал головой еще сильнее.
— Господарь. Я тебя понимаю. Хорошо, с тобой я. И думаю многие из нас с тобой, что здесь. Именно потому, что устали они от старого. Устали, что Русь слаба и каждый на себя тянет. Не сможем мы так ляха и шведа бить. Сильнее они будут. А там еще турок из-за моря глядит. На Астрахань, а потом уже и на Дон смотрит. — Перевел дух, добавил. — Но мало нас таких. Стариков несколько всего.