Темное безумие (ЛП)

Я отворачиваюсь, чтобы не видеть сомнение на ее лице. Я не из тех, кто сбегает. Несмотря на прорыв на сессии с Сэди, я считаю, что продолжать встречаться с Грейсоном — неправильно.
Сэди хочет, чтобы я погрузилась глубже. Но я не хочу утонуть.
А в нем я тону.
До недавнего времени я могла забыть о прошлом, не боясь, что оно повлияет на мою карьеру, и я знаю, что во всем, что происходит сейчас, виноват Грейсон. Я не хочу противостоять своим страхам. Я хочу, чтобы они вернулись в темный угол и сгнили там.
Я смогу подготовить материалы для суда, просмотрев записи с сеансов. Я подготовлю заключение, а затем забуду это дело и пациента, заперев мысли о них в дальнем темном уголке, где им самое место.
Приняв решение, я уже от него не отступаю.
— Это все? — спрашиваю я, уже поворачиваясь, чтобы уйти. Мне нужно уехать отсюда до их прибытия.
Она поднимает палец.
— Еще кое-что. Детектив Фостер оставил кучу сообщений. Хотите перезвонить?
Имя мне незнакомо.
— Нет. По крайней мере, не сейчас. Если он позвонит снова, попросите его связаться со мной по электронной почте. — Я получаю много ходатайств от следователей и сотрудников правоохранительных органов, и просто отвечаю на них все.
— Будет сделано, — отвечает Лейси. — Постарайся повеселиться в этот выходной, Лондон.
— Спасибо. Я буду на связи. — Я расправляю плечи, направляясь к лифту, с каждым уверенным шагом решимость и убежденность лишь набирают силу. Я нажимаю кнопку «Вниз», и меня охватывает чувство облегчения, когда серебряные двери открываются.
Мои глаза встречаются с его.
Всего лишь секунда, мгновение времени, но в тот момент, когда наши взгляды встречаются, вся решимость и уверенность ускользают, как какое-то беспозвоночное, в которое я превратилась. Я уношусь отсюда. Я лечу. Пронзительные голубые глаза Грейсона видят меня насквозь, и от них нигде не скрыться.
Надзиратель Маркс что-то говорит, но я ничего не слышу. Мой взгляд попадает в ловушку глаз человека, который отказывается меня отпускать. Постепенно возвращаясь в реальность, я замечаю, что на руках Грейсона больше нет велорукавов.
Его руки обнажены, и становится видно черные и серые рисунки на коже. Татуировки — это щит. Вам приходиться присмотреться, чтобы увидеть, что скрывается под ними. Блестящие шрамы, которые даже чернила не могут скрыть полностью. Я ношу такую же маску.
Когда сила тяжести дает о себе знать, мы бессильны остановить столкновение. Осознание того, что нас затягивает в черную дыру, мало помогает предотвратить неизбежное. Как однажды сказал Грейсон: Мы предназначены друг для друга.
— Лондон, ты уходишь?
Я моргаю, давая себе несколько секунд, чтобы сосредоточиться на мужчине слева от меня. Я поворачиваюсь к Марксу.
— Не сегодня.
Растерянно приподнятая бровь — единственный реакция, которую я замечаю, пока я поворачиваюсь к офису. Не сегодня. Словно зная, что я собираюсь сбежать, Грейсон специально снял один из своих щитов, чтобы заставить меня вернуться.
Мне следует прислушаться к сирене, воющей в голове. Но простая истина заключалась в том, что я не в силах. Он делает меня безрассудной.
Я исчезаю в ванной комнате, примыкающей к офису, в то время как сотрудники тюрьмы приковывают Грейсона наручниками посреди кабинета. Стоя у раковины и держась руками за чистую мраморную чашу, я жду, пока утихнет лязг цепей и замков.
Я даю себе достаточно времени, чтобы вернуть свои щиты на место, затем поднимаю подбородок, вхожу в комнату и киваю задержавшемуся офицеру. Он уходит. От глухого щелчка закрывающейся двери офиса моя спина напрягается, щелчок звучит громко и неотвратимо, словно меня заперли внутри.
Отойдя от видеокамеры, я подхожу к краю стола и прислоняюсь к твердому дереву. Обычно я сижу в кресле ближе к нему, но сейчас мне необходимо отдалиться от него и опереться на что-то.
— Ты не включила запись, — замечает Грейсон.
Он не спрашивает, но я слышу в его голосе вопрос. Я прочищаю горло.
— Когда я провожу психоаналитическую терапию, то предпочитаю не делать запись. Я обнаружила, что, практикуя свободные ассоциации, пациенты лучше реагируют, когда за ними не ведется наблюдение.
 
Грейсон внимательно наблюдает за мной, отслеживая мои движения. Он ждет, как я отреагирую на его обнаженные руки. Раньше, слишком поглощенная собственными эмоциями, я не давала ему достаточной реакции. Я знаю, что он тоже чувствовал эту связь.
Я могла бы подождать, пока он первым начнет разговор, узнать, что побудило его показать сегодня свои шрамы, или я могу начать сеанс, бросившись в омут с головой.
Я тону.
— С чего такое изменение методов? — спрашивает он, заставляя меня встретиться с его холодным взглядом. — Разве я не сотрудничал, док?
Я облизала губы. Спокойный вдох.
— Свободные ассоциации — это еще один инструмент, который мы можем использовать, чтобы раскрыть подавленные эмоции или воспоминания. Его цель не в том, чтобы лечить, а в том, чтобы узнавать.
Он наклоняет голову.
— А что еще ты не знаешь? Если только этот метод не работает в обоих направлениях. Я так много хотел бы узнать о тебе, Лондон. Я хочу узнать, каково чувствовать тебя под собой. Я хочу узнать, каково чувствовать твои волосы в руке…
— Остановитесь.
Он подчиняется. Прижимаясь плечами к стулу, он выставляет руки напоказ. Я ошибалась — а я редко ошибаюсь, — думая, что он скрывает шрамы от стыда. Интеллект Грейсона всегда был моим самым большим противником. Я напрасно полагала, что смогу его просто перехитрить. Он ничего не выдаст мне ни о своем прошлом, ни о себе.
Он лишь кропотливо собирает информацию. Обо мне.
Это закончится сейчас.
— Во время этого сеанса вы также больше узнаете обо мне, — говорю я. — Этот метод работает в обе стороны.
Он садится прямее.
— Нам не нужны эти хитроумные методы. Если хочешь что-то знать, просто спроси. Я отвечу.
— Отлично. — Я отталкиваюсь от стола и передвигаю стул за желтую линию. — Для этого необходимо доверие, Грейсон. Доверие между врачом и пациентом, и я верю, что ты не навредишь мне действиями или словами, и можешь быть уверен, что я также не наврежу тебе.
Он замирает, и ни единый мускул на его лица не дрогнул, что бы означало, что моя близость его нервирует. Но за этой неподвижности я вижу его тревогу. Затем он легко сжимает руку в кулак и кладет ее на стул.
— Я чувствую запах твоего лосьона для тела, — говорит он. Он прикрывает глаза и делает вдох. — Сирень. — Уголок рта приподнимается в ухмылке. — Я попросил одну из поклонниц прислать мне свежие цветы, чтобы они стояли в камере.
Игнорируя провокационное замечание, я сохраняю спокойствие.
— Такое чувство, что сегодня ты защищаешься.
Его улыбка исчезает.
— Это не вопрос.
— Мы практикуем свободные ассоциации. Я могу озвучивать свои мысли так же, как и ты, не сдерживая их.
Он снова смотрит в камеру.
— Ты беспокоишься о том, что можешь узнать?
Я смотрю на свои скрещенные лодыжки.
— На самом деле, так и есть. — Когда я поднимаю взгляд, его поведение заметно меняется. Он становится более напряженным. Более серьезным. Словно ему больше не нужно играть и притворяться.
— Мы можем начать с простой словесной ассоциации, — начинаю я. — Я произнесу слово, а ты скажешь первое, что придет в голову. Суть в том, чтобы не задумываться над ответом. Могу я верить, что ты так и сделаешь?
— Можешь быть уверена, я сделаю все, о чем ты меня попросишь.
Я с силой сглатываю, не отрывая от него взгляда. Он бесстрастен.
— Начнем с простого. Животное.
— Свинья.
— Соль.
Он смотрит на рыбу.
— Водоем.
— Цветы.
— Сирень.
— Палец.
— Нить.
— Прошлое.
— Боль.
Я делаю паузу.
— Ты ассоциируешь со мной каждое слово.
Он поднимает бровь.
— Я делаю что-то не так?
— Нет. Нет, если это твой естественный порыв. Наша цель — передать мне твои эмоции и желания. Это называется переносом. Если только ты не специально подбираешь слова, которые, по твоему мнению, вызывают у меня дискомфорт…