Энтомология для слабонервных

Замира пригласила детей за стол и пошла будить сына. Лёвка вышел в синих линялых трусах и вытаращился на Элю.
– Это моя сестра, она дочка прокурора, – соврал Аркашка, – теперь мы вместе будем вести расследование.
– Доложите, как прошла слежка за Равилем, – приказала Эля.
Лёвка, хлебнувший в это время кумыс из запотевшей бутылки, поперхнулся и уставился на Аркашку.
– Ей можно доверять, – подтвердил друг.
  
– Да никак не прошла, – проблеял Фегин, кусая лепёшку. – Во второй половине дня к нему приходили три старухи и одна тётка, приносили ножи и ножницы.
– А потом? – держала допрос Эля.
– А потом, как рынок закрылся, он пошёл домой.
– Дальше!
– Я за ним. Было уже темно. Он повернул к старой котельной, ну, той, которая возле речки Саларки, разрушенная такая, Аркашка знает.
– И…
– Там ждал его какой-то мужик.
– Ну? – напирала Эля.
– Ну, убежал я. Чё стоять-то. Ничё не слышно, ничё не видно.
– Пахдан[5], – брезгливо сказала она. – А мужика-то узнал?
– Не-а, поп какой-то. В длинной одежде.
– Поп? Да ты, мусульманин, попов-то откуда видел? – усмехнулась Эля.
– Залез в собор, этот, Успенский, однажды. – Лёвка понизил голос. – Только матери не говорите.
Все трое переглянулись. Эля отковыряла от лепёшки маленький кусочек и начала нервно катать его по столу.
– За Равилем нужно каждый вечер следить, – подытожила она.
– С меня хватит, – отрезал Фегин, – я и так чуть в штаны не наложил.
– Значит, мы с Аркашкой вдвоём пойдём. – Эля как шпагой пронзила взглядом своего синеокого брата.
Аркашка затих. Они шагали от Фегина в собственный двор, и он проклинал себя за бахвальство перед этой неуёмной девчонкой. Ему совсем не хотелось следить вечером за Равилем, а старая котельная возле ледяной речки Саларки, бурное течение которой сбивало с ног даже взрослых, и без того рождала в нём мистический ужас. Во дворе на лавочке гоголем сидел Лёша Палый, харкался на пыльный бетон и травил байки. Вокруг него, заглядывая в рот, толпились пацаны всех возрастов и мастей.
– Ну ладно, ты иди, – сказал Аркашка сестре, – здесь мужская компания.
– Кто этот прыщавый в центре? – не смущаясь, спросила Эля.
– Палый это и есть. Племянник старлея.
Эля резко повернула к пацанам и села на край лавки. Аркашка, стыдясь родства, присел с другой стороны.
– Ой, какая цаца! – обернулся к ней Палый. – Ты не заблудилась?
Пацаны загоготали, брызгая во все стороны ядовитой слюной.
– А что говорит твой дядя? Кто утопил мужика в туалете? – Эля была похожа на бесстрашного сурка перед толпой гиен.
– А ты вообще кто? – Лёха сплюнул, угодив кому-то на ботинок.
– Побереги слюну, рот пересохнет. – Эля не отводила глаз. – Я дочь прокурора Душанбе. Если бы у нас в городе такое случилось, все бы уже через два дня знали убийцу в лицо!
Лёха сглотнул и поперхнулся.
– Может, Равиль его убил? – напирала она.
– Дура, что ли? Равиль – свидетель. Да он ничего и не видел. Неделю его допрашивали.
– У нас в городе Равиля держали бы за стенкой, – продолжала бесстрашно блефовать Эля, – а потом бы выпустили в качестве приманки, чтобы настоящий убийца попытался с ним встретиться и выдал себя. У вас что, уголовный розыск только в носу ковырять умеет?
Толпа мальчишек оцепенела. Аркашка встал и гордо подошёл к Эле.
– У неё отец – прокурор, понятно? – Он тоже сплюнул сквозь зубы, попав себе на штаны. – Пошли, Элька, у нас дел по горло.
После выходного в классе Лёвка Фегин дёрнул Аркашку за рукав и прилип к его уху.
– Слыхал, Равиля сажают, хотят заставить преступника волноваться.
Аркашка впал в ступор. Он не мог понять, это Элина фраза обросла новыми подробностями, или дядька Палого, услышав глас народа, принял жёсткие меры. После уроков они с Лёвкой рванули на рынок. Равиль по-прежнему точил ножи, на сей раз дяде Додику. Врач огромной ладонью проверял клинок и одобрительно цокал.
– А что, твой Додик полевым хирургом был? – прошептал Фегин.
– Ну, да вроде.
– А как он таким кулачищем нитку в иголку вставлял да людей зашивал?
Аркашка зажмурился. Он понял, что отныне обречён подозревать даже самых близких ему людей. Успокаивало только одно: его отец Ефим был низеньким, прыгучим, с маленькими, цепкими пальчиками, которыми он ласково трепал сыновью лысину или ловко давал подзатыльник.
Рынок гудел. Продавщицы косились на Равиля, недоумевая, почему он до сих пор на свободе.
– Он видел убийцу, видел, кто выходил из туалета! – шептали они. – Почему его отпустили? Он с преступником заодно!
Аркашка чувствовал себя поверенным главнокомандующего, источником, рождающим свет, ключом, пробивающим камни живительной водой. За ужином дома они сидели с сестрой на одном стуле и многозначительно шептались. Борис, отец Эли, улыбнулся, обращаясь к взрослым:
– Элька впервые нашла себе друга. Она у нас бука. Зачитывается детективами, Конан Дойль, Джордж Сименон, мечтает стать начальником московского МУРа.
– С такой худобой и выворотностью стоп ей нужно идти в балет, – засмеялась Бэлла Абрамовна.
– Что эта выворотность стоп в сравнении с выворотностью её мозга, – парировала Груня, – она даже по поводу дохлой кошки в нашем дворе начинает расследование.
Дети хихикали и щипали друг друга за тощие коленки.
– А пошли я тебя с Мишигине познакомлю! – предложил Аркашка.
Они ворвались в комнату к вечно радостной Лидке и уселись вокруг коробок с чавкающим шелкопрядом.
– Фу, какая гадость, – сказала Эля, испытывая брезгливость от близости белосахарной полуголой женщины и серебристых червей, пожирающих тутовник.
– Ты что? – Аркашка замер, погружаясь в блаженный мир. – Смотри, как красиво наш король Муся режет листья, прямо виньетками, завитушками.
– Виньедгами! – загоготала Лида. – Гразиво!
Эле представился разворот детектива Яна Флеминга с виньетками из бородавчатых червей и обглоданных ими побегов.
– Да вы тут оба мишигине! – воскликнула она, и все трое взорвались неудержимым смехом.
– Я коробку с Музей на самый верх шкафа поставлю, – утирая счастливые слезы, сказала Лидка, – поближе к окошку. Мы с ним вместе будем ждать принца.
– Какого ещё принца? – Эля притворилась, что не знает секрета.
– Гразивого, – Лидка закатила глаза, – зильного. Он придёт и заберёт меня.
– Правда? И ты ему веришь? – усмехнулась Эля.
– Верю! У него грезд на шее, а значит, он всегда говорит правду. С грездом можно только правду говорить, только правду, понятно?
 Мотив 
Эля с родителями готовилась к отъезду. Наутро они должны были отправиться на вокзал, отец Аркашки собирался их провожать.
– Наверное, мы никогда не увидимся, – грустно сказала Эля.
– Почему? – Аркашке тоже не хотелось расставаться.
– Папу отправят на Север, а оттуда до Ташкента не добраться ни в жизнь. Давай сходим ночью к старой котельной?
– Зачем?
– Вдруг Равиль снова туда пойдёт?
– По математическим законам это один шанс из трёхсот, – подсчитал Аркашка.
– По законам интуиции именно сегодня это и должно произойти. Тем более когда я уеду, вы с Лёвкой уж точно зассыте туда ходить.
Аркашке не хотелось прослыть трусом напоследок. Они расстелили вечером раскладушку около двери, легли вместе и, дожидаясь, пока послышится храп родителей, сами задремали. В сон ворвался какой-то неровный стук сапог с улицы, Аркашка перевернулся на бок, поднял несмыкающиеся ресницы и взглянул в Элино лицо. Решимость даже во время крепкого сна не покидала её черты. Он облегчённо вздохнул, ему не хотелось никаких подвигов. Дремота снова обняла его своими мохнатыми лапами, он провалился в небытие и даже успел посмотреть обрывок нелепого сновидения, как вдруг кто-то постучал в окно. Аркашка вскочил на раскладушке, она прогнулась и заскрипела. Эля, как вспугнутая бабочка, распахнула глаза. Аркашке показалось, что от этого пространство комнаты прострелило сквозняком. Стук в окно стал истерично-назойливым. Он накрылся простыней и босиком подошёл к подоконнику. Дворовый фонарь освещал перекошенное лицо Фегина, который что-то кричал и махал руками.